К полуночи Полинька Калистратова проснулась, приподняла голову и осмотрелась.

Дитя по-прежнему лежало тихо, доктор по-прежнему тихо сидел.

Полинька встала, поправила голову и села к окну.

В комнате долго только раздавалось тяжелое детское дыхание.

Доктор с Калистратовою просидели молча целую ночь, и обоим им сдавалось, что всю эту ночь они вели самую задушевную, самую понятную беседу, которую только можно бы испортить всяким звуком голоса.

Утром ребенок тихо умер.

Прошли тяжелые сцены похорон, вынесли детскую кроватку из комнаты Полиньки Калистратовой.

– Пусто стало, – говорила дрожащим голосом Полинька, относя к комнате внутреннюю пустоту своей нежной натуры, у которой смерть отняла последний предмет необходимой живой привязанности.

Доктор ежедневно приходил к осиротелой Полиньке и, как умел, старался ее развлечь и успокоить. Часто они ходили вдвоем вечерком в Богородицкое к Лизе и вдвоем оттуда возвращались в Сокольники.

Так прошло с месяц после смерти ребенка. Раз Розанов получил неприятное известие от жены и, встревоженный, зашел в семь часов вечера к Калистратовой, чтобы идти к Лизе.

Лизу они застали за чтением. Она была не в духе и потому не очень приветлива. Помада стругал палочку.

– Что это ты сооружаешь? – спросил его доктор.

– Это мухоловка будет.

– Как же ты ее сделаешь?

Помада надел на рогульки мешок из кисеи и замахал им по комнате.

– Полноте, пожалуйста, вертеться, – остановила его Лиза.

– Видишь, сколько, – показывал Помада Розанову, держа жужжащих в мешке мух.

– Механик! – заметил, улыбаясь, Розанов. – А где ваша Бертольдинька?

– Она сейчас будет, – отвечал Помада, излавливая мух, летавших у порога, – она в город поехала.

– Вы ничего не слыхали, доктор, о Красине? – спросила Лиза.

– Нет, ничего не слыхал, Лизавета Егоровна.

– Его сейчас привезет Бертольди.

– Что ж это за Красин?

– Социалист.

– Из Петербурга?

– Да.

– Ну уж…

– Что такое?

– Знаем мы этих русских социалистов из Петербурга!

– Что вы знаете? Ничего вы не знаете.

– Нет, знаю-с кое-что.

– Зная кое-что, вы еще не имеете права чернить честных людей.

– Да Бог святой с ними; я их не черню и не белю. Что мне до них. Им одна дорога, а мне другая.

– Да, вам словами играть, а они дело делают.

– Какое такое они дело делают, Лизавета Егоровна?

– Какое бы ни делали, да они первые его делают.

– Да это что ж… А вот Бертольди.

Бертольди рассчитывалась с извозчиком; возле нее стоял высокий долгогривый человек с смуглым лицом, в гарибальдийской шляпе и широком мэк-ферлане.

– Вон какой! – произнес под ухом Розанова Помада.