Вечером они с Марсией поплыли по озеру на каноэ; до тех пор он ни разу в такую лодку не садился, но Марсия показала ему, как обращаться с веслом, и, глядя на нее, он усвоил всю науку за несколько гребков. Они медленно двигались в темноту и, доплыв до узкого острова, который был гораздо длиннее, чем казалось с берега, обогнули его, пристали с противоположной стороны, вытащили каноэ на сушу и положили под деревьями. С момента встречи они почти не говорили: чуть подержавшись за руки у столовой, поспешили к купальному берегу девочек, тихо сняли там с подставки каноэ и спустили на воду.

Ни луны на небе, ни звезд, ни огней вокруг, кроме нескольких окошек коттеджей на склоне холма. На ужин сегодня был ростбиф — надо было видеть, с каким аппетитом уплетал кусок за куском сочное розовое мясо Дональд Каплоу, — а теперь старшие смотрели в зале кино, и, кроме отдаленных голосов актеров и музыки, на остров из лагеря не доносилось ни звука. Где-то рядом наигрывал лягушачий оркестр, а вдалеке каждые несколько минут раздавались протяженные раскаты грома. Театральный эффект надвигающейся грозы еще больше усиливал волнение влюбленных на безлюдном острове, возбуждающе скудно одетых только в тенниски и шорты защитного цвета. С обнаженными руками и ногами они стояли друг перед другом на маленькой расчищенной прогалине среди деревьев, стояли так близко, что даже в темноте он видел Марсию очень отчетливо. Несколько дней назад она приплыла сюда на каноэ одна и подготовила на прогалине место для их свиданий, руками отгребла листья, нападавшие прошлой осенью.

Повсюду вокруг них густыми скоплениями светлели деревья, их кора показалась ему с лагерного берега совсем белой, но на самом деле была в горизонтальных черных шрамах, точно исхлестанная кнутом. Иные стволы были согнуты или надломлены, иные склонились почти до земли, от иных осталась стоять только зазубренная половина, иные целиком лежали на земле, скошенные непогодой или болезнью. Те же из деревьев, что не пострадали, были до того стройны и изящны, что он мог обхватить любой ствол пальцами двух рук с такой же легкостью, с какой он, играя, бывало, брал в кольцо из десяти сильных пальцев бедро Марсии. Верхние ветви и свисающие веточки неповрежденных деревьев накрывали прогалину кружевным куполом из зубчатых листьев на тоненьких, нежно изогнутых дужках. Это было превосходное убежище, гнездышко, о каком они могли только мечтать, когда, обнимаясь всерьез на передней веранде дома Стайнбергов, старались приглушить те узнаваемые звуки, что сопровождают возбуждение, нарастание удовольствия и его кульминацию.

— Как называются эти деревья? — спросил он, трогая рукой один из стволов. Вдруг на него напала необъяснимая застенчивость, точно такая же, как на том первом школьном собрании, когда их познакомили и он сделался весь деревянный, а на лице застыла дурацкая неестественная мина. Она протянула ему тогда маленькую ручку для пожатия и застала его врасплох, он не знал, что с этой ручкой делать, до того растерялся; девушка так пленила его своей миниатюрной фигуркой, что он даже слова не мог из себя выдавить. Колоссальный удар для человека, воспитанного дедом так, чтобы ничего не считать для себя непосильным и уж точно не тушеваться перед девчонкой, которая, наверно, и ста фунтов не весит.

— Березы, — ответила она. — Белые березы.

— Кора кое-где отходит.

Он легко оторвал от ствола, на котором лежала его рука, тонкий лоскуток серебристой коры и показал ей, стоявшей перед ним в темноте. Можно было подумать, что они дети на школьной экскурсии, посвященной изучению природы.

— Индейцы из березовой коры делали каноэ, — сказала она.

— Ну конечно, — подтвердил он. — Каноэ из березовой коры. Почему-то мне в голову не приходило, что это название дерева.

В тишине, которая встала между ними, они прислушивались к плывущим через озеро киношным голосам, к отдаленным небесным громыханиям, к трелям лягушек поблизости и к непонятному глухому стуку: что-то билось о плавательные мостки или о пирс.