— Не пытайся вытащить свой, сосунок, если не хочешь, чтобы твои мозги вытекли из носа, — сказал он, залезая мне под спортивную куртку и вытаскивая из кобуры на поясе мой штатный пистолет.

Он был высокий и костлявый, волосы были так коротко подстрижены, что голова походила на очищенную луковицу, а плоский, как фанерный щит, живот был схвачен ремнем с большой металлической пряжкой. Говорил он с сильным южным акцентом, на правой руке виднелась татуировка: оскалившийся череп в зеленом берете, а под ним — скрещенные штыки и надпись: «УБИВАЙ ВСЕХ ПОДРЯД. БОГ ПОТОМ РАЗБЕРЕТСЯ».

У второго, низенького, кожа была смуглая, продолговатые семитские глаза и нос крючком. Быстро, как хорек, он обежал все комнаты. Но главным явно был третий. Он спокойно стоял, засунув руки в карманы плаща, его взгляд бесстрастно скользил по комнате, как будто он находился на автобусной остановке. Ему было слегка за пятьдесят: брюшко, кругленький ирландский подбородок, маленький рот с опущенными уголками губ, щеки в сетке мелких красных и синих сосудов. Немного обрюзгшие черты лица и кустистые брови в сочетании с нестрижеными седыми волосами дополняли впечатление пресытившегося члена бизнес-клуба.

— Больше никого, — сообщил смуглый. Он говорил с ближневосточным акцентом.

— Вам уже известно, что я полицейский? — спросил я спокойно.

— Мы много знаем о вас, лейтенант. За последнее время вы стали известным человеком, — сказал человек в плаще.

— Я думал, Сегура умнее, — заметил я.

— Не знаю. Никогда не был знаком с ним. Но вы уж точно умом не отличаетесь.

Небрежным движением он вытащил из кармана плаща свой револьвер и кивнул человеку с татуировкой. Тот пошел в ванную, бросил мой пистолет в унитаз и принялся наполнять ванну.

Энни сидела с расширившимися от ужаса глазами и часто дышала, приоткрыв рот.

— Я жду друзей, — выговорила она.

— И поэтому надела шляпу, — улыбнулся человек с татуировкой, стоя в дверях ванной.

Короткий ежик волос окружал его голову светлым ореолом. В руках он держал большой рулон липкой ленты.

— Я сейчас выйду, — сказала она.

Лицо у нее горело, кожа пошла пятнами, как при лихорадке, в голосе слышалось напряжение.

— У меня соседи по дому — друзья, и в доме рядом — друзья. Они все слышат через эти стены, и вы с нами ничего не сделаете...

— Энни, — тихо сказал я.

— Мы сейчас отсюда уйдем, и они нам ничего плохого не смогут сделать, — твердила она.

— Энни, не говори ничего, — попросил я. — У этих людей дела со мной, поэтому уйдут они, а не мы. Ты не должна сейчас ничего предпринимать.

— Прислушайся к голосу опыта, — сказал человек в плаще.

— Нет, — возразила она. — Они ничего не сделают. А я прямо сейчас выйду на улицу.

— Это слабые люди, иначе у них не было бы пистолетов.

— Вот глупая девка, — сказал тот, что с татуировкой, и с размаху ударил Энни кулаком в затылок.

Шляпа слетела с ее головы, а она сама упала на колени, лицо побелело. Согнувшись, она заплакала. И в плаче слышалась неподдельная, глубокая боль.

— Сукин сын, — процедил я.

— Уберите ее отсюда, — приказал человек в плаще.

Двое других завели ей руки за спину и обмотали запястья липкой лентой, а потом заклеили рот. Кудри лезли ей в глаза, по щекам текли слезы. Мужчины потащили ее в спальню.

— Бобби Джо, и ничего такого, кроме того, что мы должны здесь сделать, — предупредил тот, что в плаще.