— А я думаю, что ты лжешь, — ответил я.

— Думай, что хочешь. Что еще скажешь?

— Твои люди убили девятнадцатилетнюю девушку по имени Лавлейс Десхотелс.

— Сейчас я тебе кое-что скажу, как там тебя, — заговорил Сегура. — Я американский гражданин. Гражданин, потому что сенатор Соединенных Штатов предложил правительству принять закон, благодаря которому я тут. А еще у меня сын в Вест-Пойнте. Я не убиваю людей. Я не против, что Пёрсел и его люди иногда мне надоедают. Здесь тоже случаются la mordida, как и в Никарагуа. Но не приходи больше сюда и не говори мне, что я кого-то убил. — Он кивнул своему «индусу», тот поднялся и пошел к дому. — И скажу тебе еще кое-что. Знаешь, почему Пёрсел здесь? Потому что за ним грешки водятся, а он их на других вешает. Он вытащил девчонку из массажного салона во Французском квартале и совратил ее на заднем сиденье своей машины. И эти люди говорят мне о морали.

— Л как тебе понравится, если твои зубы сейчас у тебя в глотке окажутся? — спросил Клит.

— Сейчас придут мои адвокаты. Если хочешь угрожать, хочешь драться — пожалуйста, сделаешь их только богаче. Они тебя будут обожать.

— Ну ты и скользкий тип, Хулио, — сказал я.

— Да что ты? Тоже такой остроумный, как твой напарник? — ответил он.

— Будто вазелином намазан, — добавил я. — Но послушай теперь историю моей жизни. Мой папаша был охотником и расставлял капканы на Марш-Айленд. Он часто говорил мне: «Если животное не двигается, не трогай его. Но как только оно начинает кусаться, дождись, когда оно широко раскроет пасть, и плюнь туда». Как тебе эта история?

— Ты неглуп. Зачем же притворяешься идиотом? Я тебе ничего не сделал. Уж не знаю, по каким причинам ты ищешь неприятности на свою голову.

— Вспомни самый ужасный случай в своей практике, Хулио, — попросил я.

— К чему это ты? — задал он встречный вопрос, приподняв бровь, отчего бородавки в складках на лбу побагровели.

— Слышал, на тебя работают несколько крутых ребят. Они, наверное, из прежней гвардии Сомосы, больше мастера по части удушения журналистов и убийствам католических священников.

— Ну ты и чушь городишь.

— Ну да, как же, — возразил я. — Тебе бы стоило только заглянуть в подвалы полицейских участков Сомосы, и ты сам бы увидел, как там этих несчастных подвешивают за руки с надетыми на головы холщовыми мешками, смоченными отравой для насекомых. А как они кричали — кислота разъедала глаза — и потом задыхались от ядовитых паров... После этого даже такому дерьму, как ты, снились бы кошмары. А разве ты не знаешь о том вулкане, куда гвардейцы сбрасывали сандинистов с вертолета, — прямо в горящий кратер? Даже подумать об этом страшно, а, Хулио?

— Ну и парочку к нам прислали сегодня. У одного из полиции нравов puta в голове, другой рассуждает как марксист, — заметил он.

Несколько человек возле бассейна засмеялись.

— Ты не улавливаешь, — сказал я. — Подумай, что тебя ждет. Ты думал, что скрылся от своей судьбы, когда убежал из Манагуа от этого фильма ужасов, и решил, что спасен, как и Сомоса. Он вырвался из страны на «додже» со своими миллионами, а когда некто ехал через Асунсьон в лимузине с личным шофером и мотоциклетным эскортом впереди и позади машины, прямо к нему на колени приземлилась ракета трехдюймового калибра, выпущенная из базуки. Из него вышла отличная лазанья. Сечешь, Хулио?

— Не ты ли со мной разберешься, шеф?

— Нет, ты все еще не понимаешь.