Глава 19

Памела почувствовала невыносимую тяжесть на сердце. Коннор смотрел на Катриону так, словно она была призраком — призраком со свежим цветом лица, красивыми светлыми локонами и веснушками на носу и щеках. Сэр Саймон наклонился к ее уху и что-то сказал. Она радостно рассмеялась, с обожанием посмотрев на мужа своими лучистыми серыми глазами.

Коннор приложил руку к сердцу, и Памела не могла решить, коснулся ли он медальона, который всегда носил под рубашкой, или же собственного сильно бьющегося сердца.

Уэскотты направились через всю гостиную, улыбаясь направо и налево и обмениваясь приветствиями со всеми гостями, мимо которых проходили. Памела вдруг поняла, что она и Коннор стоят прямо у них на пути, но ни он, ни она сама не могли сдвинуться с места.

Когда эта пара приблизилась к ним, Памела затаила дыхание, ожидая увидеть на лице прекрасной женщины радость — или испуг — узнавания Коннора. Сэр Саймон пробормотал приветствие, а его жена улыбнулась и кивнула сначала Памеле, потом Коннору, но при этом выражение ее лица ничуть не изменилось. То же самое можно было сказать и о Конноре.

И только оказавшись у камина, Катриона бросила на Коннора вопросительный взгляд через плечо.

— Пойдем отсюда, — хрипло сказал Коннор, беря Памелу за руку, и повел ее к выходу.

Хорошо еще, что он вообще вспомнил о ее существовании — ведь он был так очарован Катрионой Уэскотт!

— А как же леди Астрид? — спросила Памела, чуть не вприпрыжку припустившись за ним.

— Она сама может добраться домой, — ответил он, с нетерпением ожидая возвращения лакея, который пошел забрать кашемировую шаль Памелы и ее муфту из лебяжьего пуха. — У леди Ньютон наверняка найдется свободный экипаж.

Ожидая карету, Коннор не проронил ни слова. Его ледяное молчание продолжалось всю обратную дорогу до особняка герцога Уоррика.

Памела сжалась в комок в углу кареты, и с каждой минутой на сердце становилось все тягостнее. К тому времени как карета подъехала к дому, Памела уже начала сомневаться в том, что Коннор вообще когда-нибудь снова заговорит.

Когда карета остановилась, он открыл дверцу и спрыгнул на землю, не обращая внимания на готового помочь ему лакея. Памела уже подумала, что он забыл про нее, но Коннор обошел карету, открыл дверцу с ее стороны, обнял за талию и поставил на землю, совсем как в тот день, когда они впервые приехали к особняку герцога.

Карета медленно уехала в сторону конюшни, а Коннор все стоял и смотрел на освещенные окна дома.

— Нет, сегодня мне не хочется быть запертым в клетке, — тихо сказал он и, повернувшись, пошел к плакучим ивам на берегу пруда, на ходу развязывая галстук. Немного поколебавшись, Памела пошла вслед за ним, чувствуя, как с каждым шагом ее бальные туфельки все больше промокают от вечерней росы.

Коннор прошел мимо беседки прямо на берег пруда. Уперев руки в бока, он молча стоял там, глядя на лунную дорожку на темной воде. Памела подошла к нему, обхватив себя за плечи и слегка вздрагивая от вечерней прохлады. Ее кашемировая шаль и новая прелестная муфта из лебяжьего пуха остались в карете.

Когда молчание стало совсем невыносимым, Памела тихо спросила:

— Это она, да? Та самая женщина, которая подарила тебе медальон?

Коннор недоуменно посмотрел на нее.

— Этот медальон принадлежал моей матери. Это ее последний подарок мне.

— Не понимаю, — пробормотала Памела, — я же видела, как ты смотрел на нее. Было полное впечатление, что тебе хочется прикоснуться к ней, чтобы проверить, живая ли она.

Он снова перевел глаза на водную гладь, и его взгляд был таким же далеким, как серебряный диск луны, висевший на востоке.