«Я не понимала глубины твоей боли! – мысленно прокричала Мэри Фрэнсис, моля его о снисхождении – Я только хотела помочь».

Она попыталась высвободиться, понимая, что это бесполезно. Он искал любого правосудия, даже такого.

Слепая жажда уничтожения охватила его разум, и Мэри Фрэнсис превратилась в символ врага. Ей было не по силам бороться с ним. А он хотел именно этого. Хотел чтобы она сопротивлялась, это оправдало бы его. Уэббу требовался противник, равный ему по силе, так же сходящий с ума от боли. Он хотел одолеть и сокрушить в себе все человеческое.

«Так верши его, свое правосудие, – подумала Мэри Фрэнсис. – Верши его надо мной, если тебе от этого станет легче. Может ли принести радость безоговорочная капитуляция противника?» – спросила себя Мэри Фрэнсис. Она лишит его радости победы. Он не сможет победить, если она капитулирует. Она отдаст себя в его руки, подобно великомученицам, принесет себя в жертву, чтобы он совершил наконец свое проклятое правосудие. Ослепленные, обезглавленные за свои убеждения, эти женщины одерживали победу над своими гонителями. Их можно было убить, но нельзя сломить. Рита Каскерийская, покровительница невозможного, сама таким образом одержала победу над тираном-мужем.

Мэри Фрэнсис преисполнилась решимости. Пусть он разрывает ее на части. Пусть изранит и бросит истекать кровью. Наверное, ничем другим их отношения и не могли закончиться – жгучая ненависть и разбитое сердце. Глаза ее наполнились слезами. Она вздохнула и почувствовала, как Уэбб вздрогнул всем телом.

– Не делай этого, – сказал он. – Не заставляй меня волноваться за тебя, особенно сейчас, когда я хочу одного – чтобы ты навсегда исчезла из моей жизни.

– Но тебе уже не все равно, что со мной будет, – сказала Мэри Фрэнсис дрожащим голосом. – Не все равно, поэтому ты и целуешь меня.

Она не могла справиться ни с ним, ни со слезами.

Слезы текли по ее лицу, по губам Уэбба – соленые и горькие..

Сдавленный стон вырвался из его груди. Он яростно прижал ее к постели. Казалось, Уэбб решил уничтожить последние остатки чувств, даже если для этого пришлось бы покончить С Мэри Фрэнсис. Но плоть его говорила о другом, она дрожала от избытка ощущений, и Уэбб был бессилен перед этим.

– А это ты можешь простить? – Он губами впился в ее губы, язык, как копье, пронзил ей рот и заметался внутри. Руки его безжалостно вцепились ей в волосы и больно потянули. Его сильные колени раздвинули ей ноги так, чтобы ему было удобнее войти в нее. Он с силой прижался пахом к ее лобку, самому сокровенному уголку ее тела, и опять впился в нее губами. Грубо. Жадно. Дрожа от страсти.

Сила этой страсти обожгла Мэри Фрэнсис.

– А это? – прошептал он, бесстыдно сжимая ладонями ее груди. Он действовал так, словно она была его собственностью, особенно не церемонясь. Но голос Уэбба зазвучал по-новому. В нем появилась боль. Она шла из глубины его души.

– Тебя тискали вот так грязные свиньи?

Шок, который испытывала Мэри Фрэнсис, укрыл ее словно покрывало. Разумом она хотела отстраниться от всего происходящего, но тело ее отвечало на грубые ласки Уэбба независимо от ее воли. Мышцы напряглись, нервы затрепетали, озарив ее изнутри будто вспышкой молнии. Страждущее тело мешало разуму отстраниться, человек, преисполненный решимости заставить ее почувствовать свою боль, не безразличен ей, она любит его.

Он приподнялся над ней и разорвал платье от груди до самого низа. Черные брызги перламутровых пуговиц разлетелись в разные стороны. Мэри Фрэнсис осталась обнаженной, грудь ее дрожала, но вместо того, чтобы накинуться на нее, Уэбб отпрянул. «Все, на этом он остановится», – поняла Мэри Фрэнсис. Он оставит ее лежать вот так: нагой и униженной.