– Так я спасла тебя? – Она хотела знать точно.

Тяжесть отпустила, но Мэри Фрэнсис не пыталась двигаться. Она все еще плохо видела и не понимала, где находится и куда бежать, если решится. Она только-только начала различать его черты, но ничего утешительного не заметила. Сейчас, во мраке, его лицо было даже более зловещим, чем она помнила. Если человеческое лицо может одновременно вызывать страх и эротические фантазии, то именно таким и было лицо Кальдерона. Холодная, жестокая красота. А глаза! Боже, не глаза, а камеры пыток! Она почти поверила, что Кальдерон воскрес из мертвых и вернулся за ней.

– Можно сказать и так, – снизошел он, холодно улыбаясь. – Однако тебе не пришлось бы спасать меня, если бы ты сначала меня не отравила.

Поверхность, на которой лежала Мэри Фрэнсис, все время двигалась под ней, словно была на колесиках. Тошнота подступила к горлу, желудок пел так же громко, как и мотор.

– Где я? – спросила девушка. Она уже не помнила, когда ела в последний раз.

– Ты на моей яхте. Мы идем из Майами на Багамы.

– Багамы? Это же на краю света. Зачем?

– Потому что я везу тебя туда.

– Не надо! – слабо вскрикнула она, почувствовав, как он связывает ей запястья. – Зачем ты связываешь меня? Я и так лежу неподвижно.

– Я играю не по правилам, или ты забыла? Возмущение захлестнуло Мэри Фрэнсис. От него вскипела кровь, вспыхнули лицо и шея. Едкий запах дизельного топлива раздражал ноздри, мешал дышать.

Она с трудом выносила его.

– Разве можно это забыть? – с горечью ответила она. – Каждое мгновение с тобой незабываемо.

Но Мэри Фрэнсис поняла, что гнев ее направлен не только на Кальдерона. Ей казалось, это небеса обрушили на нее испытания. Будучи в монастыре образцовой ученицей, она так и не сумела до конца укротить свою плоть И свой дух. С этим у Мэри Фрэнсис Мерфи были «затруднения». Так о ней говорили. Как бы она ни старалась, ей никак не удавалось стать вполне покорной, сдержанной и почтительной. Она так и не научилась должному послушанию, как другие девушки, выбравшие призвание по зову сердца. Она так долго пыталась обуздать собственную природу, так долго подавляла свои чувства, что даже перестала замечать, как противно ей любое принуждение.

Она понимала, что это продиктовано высшими соображениями. Обуздать плоть ради освобождения духа. Подавить волю человека ради божественной воли. Ее подготовка и обучение были по большей части направлены на то, чтобы, отринув все земное, вкусить духовных наслаждений. Цель, безусловно, достойная жертв, высокое призвание, но Мэри Фрэнсис потерпела феноменальную неудачу. Поэтому ее и попросили покинуть монастырь. Это был страшный, непростительный грех в глазах наставниц.

– Тебе нет нужды связывать меня, – сказала она, ненавидя себя за отчаяние, вкравшееся в ее голос, ненавидя Кальдерона за то, что довел ее до такого состояния. – Я не убегу. Я не умею плавать.

– Я запомню это, – пообещал он.

Ноги он связал ей не очень туго, но все же грубые веревки впились в нежную кожу лодыжек.

Он закончил и включил свет. Мэри Фрэнсис увидела, что они в каюте – небольшой, элегантно отделанной тканью и полированным деревом. Сама же она лежала на койке, при крепленной к переборке. Кальдерон стоял в дальнем конце каюты, словно златокудрое божество, способное с ужасающей быстротой превращать земные плоть и кровь в пыль, и бесстрастно разглядывал ее. Скулы у него заострились, казалось, О них можно порезаться. Глаза – как алмазные буравчики. На лице не было и тени сочувствия ни капли. Не лицо – застывшая маска, для описания которой самым точным словом было «безразличие».