Охваченная горем, Орва, казалось, не замечала хрупкую девичью фигурку, примостившуюся рядом, покуда не прозвучало имя ее сына. Она отстранилась и заглянула в серьезные карие глаза, ища подтверждения услышанному. До той поры Амисия ни разу не видела ее слез: круглое румяное лицо всегда светилось ласковой улыбкой. Однако сейчас на нем отражалась лишь безнадежная скорбь, и Амисия опять остро ощутила свою вину за то, что злоупотребила добротой Рэндольфа. Это чувство нестерпимо обожгло ее душу — не так ли обжигает адский огонь, в котором, как учат священники, суждено гореть всем грешникам?

— Разве его не запороли до смерти? — еле выговорила Орва, глядя на девушку покрасневшими от слез глазами.

Амисия погладила пухлые руки кухарки.

— Барон хлестал его розгой, это так, но силы-то уже не те. У Рэндольфа все до свадьбы заживет. — Она сама с трудом этому верила, но молила Господа, чтобы так оно и случилось.

Пока девушка всеми способами утешала старушку, а та нащупывала спасительную соломинку надежды в море отчаяния, у закутка неслышно появилась Анна, которая молча остановилась между каменной стеной и грубой занавеской.

Орва не нашла облегчения в том известии, которое принесла ей Амисия.

— Что же с ним теперь будет? Ведь он крепостной. Сюда возвращаться — верная смерть, а больше податься некуда. В лесу ему не прокормиться — за потраву-то придется ответ держать.

Амисия собралась с духом и с напускной уверенностью заявила:

— Можешь не волноваться. Человек, который спас Рэндольфа, не покинет его в беде. — Понимая, что такое заверение звучит по меньшей мере неубедительно, она добавила: — А это не кто иной, как Волчья Голова — барон за ним охотится, да никак поймать не может.

Восхищенные нотки в голосе Амисии подтвердили самые худшие опасения, которыми Келда поделилась с Анной. Когда Амисия не пришла ни к ужину, ни к завтраку, Келда призналась матери, что они напали на след разбойников. Ломая руки, она поведала, как Амисия восхваляла достоинства Волчьей Головы.

— Ума не приложу, — всхлипывала Орва, — что на него нашло? Ведь он всего-то должен был овса для лошадей привезти. Это ему не впервой. А вот поди ж ты, как оно обернулось. — По всей видимости, Орва не усомнилась в справедливости дошедших до нее слухов. — Барон так говорит: раз Рэндольф сбежал, стало быть, он вор, и ждет его позорное клеймо.

Простодушная женщина терзалась страшной мукой. Амисия не могла допустить, чтобы из-за ее прегрешений мать потеряла веру в честность своего сына.

— Это я упросила его перевезти меня на тот берег; это я от него сбежала, пока он занимался делом. А он отправился меня искать и набрел на жареного фазана. Я одна виновата в том, что барон объявил его вором. Никогда себе этого не прощу.

Кухарка обняла разрыдавшуюся Амисию и прижала к своей необъятной груди, отпуская ей этот грех. Все это время, оставаясь незамеченной, за ними наблюдала Анна. Ей хотелось думать, что эта история послужит Амисии уроком: может быть, хоть теперь она поймет, что за ее взбалмошность жестоко расплачиваются невиновные.

— Стыдись: из-за тебя ни в чем не повинный человек попал в страшную беду.

Амисия и Орва, сидевшие на соломенной циновке, в ужасе отпрянули друг от друга и обернулись к нежданной свидетельнице их разговора.

— Надеюсь, — продолжала Анна, делая шаг внутрь закутка, — что когда-нибудь ты научишься думать о последствиях и перестанешь совершать безрассудные поступки.

— Отныне она будет лишена возможности «совершать безрассудные поступки»! — раздался сзади них злобный хохот.

Заслышав этот рык, леди Анна резко обернулась, но тут же отшатнулась назад и чуть не упала, споткнувшись о циновку.