– Только пожалуйста, не показывайте вида моей Дарье Ильиничне, что она жалка.

 И на глазах у почтмейстера были слёзы.

 Дарья Ильинична улыбнулась мне приветливо и несколько дрожавшими руками стала наливать мне кофе. Стол по прежнему был великолепно сервирован, зато на окнах уже не было канареек: их пения не могла выносить Дарья Ильинична с тех пор, как заболела тяжело; жёлтых птичек вместе с клетками раздарили знакомым. Цветы уже не казались такими яркими и жизнерадостными: за ними плохо теперь ухаживали. На Дарью Ильиничну произвело приятное впечатление, что я вёл разговор, который не требовал её прямых ответов, и она могла проявлять своё участие в разговоре просто улыбкою. Пришёл с докладом Филёв. Александр Сергеевич беспокойно задвигался на стуле. Дарья Ильинична строго взглянула на мужа.

 – Так что: продававший марки чиновник Гусев просчитался, – начал Филёв, – тридцать копеек не хватило, – свои деньги вложил…

 Это сообщение не требовало никакой резолюции, и потому Александр Сергеевич с облегчением кряхнул и вопросительно взглянул на жену. Она улыбнулась.

 – Новые почтальоны Иванов и Моложев вроде как бунтовать стали: так что, говорят, не станем, в начальниковой квартире полов натирать… Это, говорят, не наша обязанность… Пущай полотёров нанимают…

 Александр Сергеевич беспомощно развёл руками, Дарья Ильинична нахмурилась и сначала взглянула на Филёва, потом на мужа.

 – Н-нда… уж эти мне новые… – вздохнул Александр Сергеевич. – Ну, хорошо… Я с ними сам… поговорю.

 Филёв ушёл.

Разговор после этого как-то не клеился, и я простился с Речновыми, причём Дарья Ильинична хотела улыбнуться на прощанье, но у ней вышла только печальная, горькая усмешка.

 Через несколько дней встретился я с доктором Парфёновым. Добродушно улыбаясь, он рассказал мне, что у Дарьи Ильиничны развивается быстро прогрессивный паралич, она уже плохо сознаёт окружающее и скоро умрёт. Ещё через несколько дней получил я траурный билет, в котором Александр Сергеевич Речнов с душевным прискорбием извещал о кончине любезнейшей супруги своей Дарьи Ильиничны и приглашал пожаловать на вынос тела и на отпевание в церкви св. Илии пророка, а после погребения – в квартиру свою на поминальный обед.

 В день похорон почтмейстерши с трудом пробрался я в квартиру Речнова. На улице, у почтовой конторы, ждала большая толпа народа; провинциалы очень любят глазеть на всякого рода процессии, не исключая и похорон. И эта ожидавшая выноса гроба оживлённая толпа производила довольно весёлое впечатление под яркими, тёплыми лучами майского солнца. Через каменный забор соседнего дома радостно смотрела молодая зелень дерев. Голуби ютились и ворковали на карнизе, под самой крышей почтовой конторы.

 На лестнице и в передней, и в самой квартире у гроба, также была толпа. У входа в квартиру стояла у стены обитая серебряной парчой крышка гроба. В квартире были почти всё только приглашённые или родственники.

 Покойница лежала в самой большой комнате в зале, где теперь были затянуты белым коленкором зеркало и две большие олеографии. Окна были открыты.

 Великолепный капитан Пышкин с грудью колесом и при орденах стоял впереди всех с серьёзным лицом. У стены на стуле сидел Александр Сергеевич, осунувшийся, согбенный. Около него стояли сестра милосердия с пузырьком нашатырного спирта и вдова Чаева с жёлтым лицом, в глубоком трауре. Помощник почтмейстера стоял тут же вместе с приятелем доктором Парфёновым, который добродушно улыбался, искоса посматривая на покойницу сквозь пенсне на розовом носу. Изящный чиновник Розов скромно стоял в уголке. Митяев в стареньком и нечистоплотном мундире старался держать себя с достоинством и стоял в важной позе, заложив большой палец правой руки за пуговицу.