— Страшно было?

— Кому?

— Тебе.

— А мне чего? Не я же там съезжал…

— Но и ты ведь там ездишь?

— Нет. Там я не езжу. — И в этот момент Виктор понял: он должен съехать именно там — от старого дуплистого дуба на вершине напрямую до раздвоенной рябины, развернуться вправо и чуть выше пеньков проскочить по склону, плавно сбегающему к самой дороге. Он ничего не сказал матери, но решил твердо — должен.

Почему должен? А черт, его знает почему. Должен — и все, и точка.

Отвлекаясь от далеких воспоминаний детства, Виктор Михайлович подумал: «И чего, собственно, мы так стараемся отвечать на все «почему»? Разве нет в жизни вопросов, на которые невозможно ответить?»

Почему, например, он не влюбился в свое время в милую, хорошенькую, простодушно-наивную Люську, а «врезался» по самые уши в большеротую, шумную и строптивую Галю?

Почему он с подозрением отнесся к Алексею Ивановичу Углову в первый же день знакомства, когда не мог еще сказать о нем решительно ничего: ни плохого, ни хорошего?

Почему он взялся лететь за Аснером на этой чертовой керосинке и теперь, вместо того чтобы спокойно сидеть дома и читать «Зеленые холмы Африки», вынужден валяться здесь с переломанными ногами и избитым телом?..

Но тут Хабаров скомандовал себе: «Стоп!» Думать об аварии пока еще нельзя. И о сломанных костях — тоже нельзя. Лежать на жесткой кровати было неудобно, и все тело ныло, и лицо саднило… А кто виноват? Никто. Так уж случилось… Но об этом потом, позже…

Усилием воли он заставил себя вернуться на Косую гору.

Как это было?

Он стоял на самой вершине у старого дуплистого дуба. Все, что лежало ниже его ног, казалось не чисто белым, а будто бы припудренным легким налетом пепла. Все, что было выше его ног, рисовалось черным, темно-серым и просто серыми цветами. Виктор проверил крепление и поправил ремень на левой лыже. Он насадил пониже на лоб шапку и глянул вниз.

За ночь чужого следа не замело. След только чуточку осел, и края его стушевались, стали мягче, плавнее. Виктор вытянул шею, но отсюда, с верхотуры, не увидел ни пеньков, ни красных клякс на снегу.

Ему показалось, что над горой потянуло ветерком. Сделалось вдруг холодно — сначала щекам, потом спине. Поглядел на кустарник — ни одна, даже самая тоненькая, веточка не колыхалась. И тогда он понял — боится. Просто боится. Прежде чем Виктор успел обругать себя или найти какое-нибудь приличное оправдание страху, перед глазами возникла картина, которой он никогда не видел: на гигантской булавке с головкой-шариком корчится человек, корчится, как гусеница. Видение появилось и сразу исчезло…

Холод волной прошел по телу, а следом накатила другая волна — горячая. И Виктор почувствовал, как покрывается липкой, отвратительной испариной. Чем бы кончились его переживания, сказать трудно. Неожиданно Виктор заметил поднимавшихся по далекому склону ребят. Их было трое. Подумал: «Видели». И сразу решил: «Узнают». Что именно они могли узнать и как, об этом Виктор размышлять не стал.

— Ну! — скомандовал сам себе и толкнулся палками.

Спуск подхватил и понес. Притормаживая лыжами, поставленными «плугом», низко приседая и всем существом заботясь о том, чтобы не слишком разогнать скорость, он спустился до раздвоенной рябины и сразу отвернул вправо. Чужой след бежал немного ниже.

«Хорошо», — подумал Виктор и тут же увидел пеньки.