— Пляши, Сафоновна! — раздался сбоку голос почтальонши Нюрки.

— Тьфу ты, напугала, — сказала баба Катя, — чуть семечкой не подавилась. От кого письмо?

— Не письмо, а извещение о денежном переводе. Хлопова Н.А. из Москвы сто рублей тебе послала. Это что за богачка такая?

— Племянница двоюродная, — сказала Тараканова, беря извещение и пряча его за спину. Руки у нее заметно дрожали.

Глава 1

В конце 1898 года Луи Рено в сарае у своего дома в парижском пригороде Биянкур переделал трицикл с двигателем внутреннего сгорания в полноценный автомобиль.

В 1899 году братья Рено пристроили к дому ангар и, организовав компанию «Societe Renault Freres», стали собирать там автомобили.

К 1905 году выпуск машин составил уже более 1200 штук в год, площади производства достигли 24 гектаров, на заводе трудилось почти 800 человек.

25 октября (7 ноября нового стиля) 1917 года в России произошло событие, которое одни называют Великой октябрьской социалистической революцией, а другие — большевистским переворотом, и в результате которого через несколько лет четверть рабочих завода «Рено» составляли люди, говорившие на русском языке и титуловавшиеся у себя на Родине «благородиями», «высокоблагородиями», а то и «превосходительствами».

Каждое утро темная, молчаливая масса этих людей, многие из которых сохранили армейскую выправку, проходила под звук гудка через заводские ворота, а потом, под грохот автоматических молотов, под визг трансмиссий бегущего конвейера, обнаженная по пояс, крутила гайки, клепала заклепки и делала все остальное, нужное для того, чтобы с конвейера сходили новенькие блестящие автомобили.

Вечером эти люди возвращались в свои квартиры-клетки в домах в семь этажей без лифта, где в стенах торчали острия гвоздей, забитых соседом, ужинали, читали ежедневные русские газеты и ложились спать. А в полковые или православные праздники, если таковые совпадали с выходными на заводе, они доставали из привезенных с Родины сундуков знаки своего прежнего отличия — ордена, георгиевские кресты и медали — и шли в русские трактиры на главную улицу Биянкура — rue Transversales, которую все они называли по-простому — Поперечной.

В трактирах на столиках с грязными бумажными скатертями стояли грошовые лампочки с розовыми абажурами, треснутая посуда, лежали кривые вилки и тупые ножи. Пили водку, закусывали огурцами и селедкой. Водку называли «родимым винцом», селедку — «матушкой». Чадили блины, орали голоса, вспоминался Перекоп, отступление, Галлиполи. Подавальщицы, одна другой краше, скользили с бутылками и тарелками между столиками. Это были Марьи Петровны, Ирочки, Тани, которых все знали чуть ли не с детства, и все-таки после пятой рюмки они казались загадочными и недоступными, вроде тех, которые дышали духами и туманами в каком-то романсе, слышанном когда-то, где-то… черт его знает, когда и где!

15 апреля 1937 года в один из таких ресторанов, под названием «Сhez Joseph boiteux», вошел высокий, атлетически сложенный молодой человек в светло-коричневом плаще последней моды.

За спиной бармана висел рекламный плакат с изображением румяного господина, державшего в руке рюмку, и надписями на французском и русском: «ЗДОРОВЬЕ ДОРОЖЕ ДЕНЕГЪ! ПЕЙТЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО РЕВЕЛЬСКУЮ ВОДКУ!»

Посетитель положил шляпу на стойку бара, внимательно прочитал рекламу и потребовал кружку пива.

— Можете присаживаться за столик, месье, у нас у стойки и за столом цена одинаковая.

Гость поблагодарил и спросил у бармана, где он может увидеть хозяина.