Когда они подкатили к обветшалому дому на Шотландской улице, Мика Виллоуз без посторонней помощи сошел на панель, осторожно втягивая носом полуночный воздух и улыбаясь удивительно мирной, дремотной улыбкой.

– Ну что ж, — негромко сказал он и тронулся к дому, плывя над травой, будто жираф, каковой являет собой существо сотканное из одних лишь теней. Фарреллу, шедшему следом за Джулией, показалось, что дверь начала открываться прежде, чем Мика постучал.

Она была в коричневом платье, таком же бесформенном как комбинезон, который Фаррелл носил в зоопарке, и еще менее идущее ей: Зия выглядела в нем более толстой и коротконогой, чем была на деле, платье стягивало ее грудь и живот в какой-то валик, похожий на ком картофельного пюре. Но она стояла посреди дверного проема в том спокойном согласии с собственным телом, какое Фаррелл встречал лишь у очень немногих женщин, — тех, кому за всю их жизнь ни на единый тяжелый миг, ни даже в минуты отчаяния и боли не пришло в голову, что они некрасивы. Мика Виллоуз опустился перед ней на колени и заговорил с ней на средневековом арабском, и она ответила Мике на том же языке голосом, вселяющим в душу покой и уверенность. Но что-то поразительно похожее на страх прозвучало в том же голосе, когда она спросила:

– Зачем вы привели его ко мне?

Она обращалась к Фарреллу, но ответила ей Джулия:

– Вы же считаетесь целительницей. А он нуждается в исцелении.

– Он может оказаться мне не по силам, — откликнулась Зия. — Как и многое другое.

Она склонилась над Микой и что-то в изгибе ее морщинистой шеи пронзило сердце Фаррелла болью. Боль прошла, когда Зия без всяких усилий подняла чернокожего мужчину на руки и сквозь дверной проем внесла его в дом. Не оборачиваясь, она сказала Фарреллу:

– Джо, позови Брисеиду. А ты, если он дорог тебе, войди.

Джулия взглянула на Фаррелла и последовала за ней, а Фаррелл пошел, огибая скворешники, чтобы вытащить собаку из ее любимого логова вблизи компостной кучи Бена.

Когда он вернулся в дом (Брисеида с большей, чем обычно, опаской кралась следом за ним), Зия с Джулией уже устроили Мику Виллоуза на протертом коврике у камина. Джулия обходила гостиную, зажигая, согласно указаниям Зии, благовония в одних курильницах и не зажигая в других. Зия, присев рядом с Микой на корточки, трогала его лицо, грудь и мокрые от пота волосы, а он держался за ее левую руку и улыбался, широко распахнув глаза.

– Разожги огонь, Джо, — сказала она.

В гостиной и без того было душно и жарко, но Фаррелл, не задавая вопросов, уложил в камин поленья, сунул под них щепу и газету и столь же безропотно принялся швырять в огонь странные, с торчащими наружу шипами кульки, которые вручила ему Зия. По большей части кульки дурно пахли, пока он держал их в руках, и еще дурнее, когда попадали в огонь — и по крайности один попытался вывернуться из ладони Фаррелла — но каждый менял цвет пламени, обращая его из желтого в синее, из синего в кроваво-красное, из красного в закатно-зеленое и из зеленого в различные оттенки лилового, серого и по-личиночьи белого, какого никогда ни в одном очаге еще видано не было. Последний пакетик и слово, произнесенное Зией, заставили пламя почернеть и ответить ей, и она, не поднимаясь с корточек, грузно поворотилась к Фарреллу с Джулией.

– Это цирковое представление ему не поможет, — сказала она. — Ничто из этого не в состоянии указать, способна ли я освободить друг от друга его и того, кто сидит в нем, словно в плену. Все это вздор, колдовские забавы, которые к лицу разве что той глупой девчонке. Я не колдунья, мне они ни к чему.

Она выглядела очень усталой, влажно поблескивали щеки, на верхней губе проступили тончайшие белые складочки, и все же она вдруг хмыкнула — послышался как бы горячий шепот, словно щеткой провели по густым волосам.