Джулия не засмеялась. Она произнесла очень тихо:

– Это случилось однажды. Тебе бы не понравилось.

Короткий зеленый плащ на нем, серый, подлиннее, на ней, свободные волосы укрыты капюшоном, и выйдя за ним в млечную ночь, она сказала:

– Придется тебе вести мотоцикл. Я подскажу, куда ехать.

Фаррелл поморгал, разглядывая BSA, походивший на присевшую у обочины дождевую тучу. Джулия вложила ключ ему в ладонь.

– Я в этом наряде вести все равно не могу, а мне почему-то хочется сегодня взять BSA. Тебе же всегда нравилось править моими машинами.

– Только не на карнавале, — проворчал он. — Это дурная примета, унижать BSA.

Впрочем, он уже отпирал замок на передней вилке — с нетерпеливой жадностью, но и с должным почтением. Мотоциклы Джулии всегда казались ему прирученными демонами, гибридами гиппогрифов с боевыми быками.

Джулия жила в трех кварталах от Парнелл-стрит, почти на той невидимой линии, что отсекает студенческую часть Авиценны от всего остального. Она сидела в седле боком, легко придерживаясь одной рукой за талию Фаррелла, уже осторожно ведшего BSA вверх по Парнелл-стрит.

– Совсем как в Лондоне, — сказала она, — когда мы тайком сбегали по ночам, чтобы ты смог поупражняться. Поскольку у тебя не было пропуска.

– А у тебя прав на вождение мотоцикла. Ты производила на меня сильное впечатление — так лихо умыкала мотоциклы и все такое.

– На самом деле, права у меня были, я просто не успела их получить. Но так тебе было интереснее, — она указала ему на север, в сторону университета.

Каждый магазинчик грамзаписей работал сегодня допоздна, и все приемники в автомобилях, все кассетники вопили в голос, динамики взревывали сзади и спереди, как распалившиеся аллигаторы. Фаррелл легко скользил по Парнелл-стрит, пронизывая, словно ныряльщик, переменчивые течения, температурные и звуковые слои. Улица вскипала и погромыхивала, купаясь в собственном маслянисто-лимонном свечении — хотя бы в эту субботу отзываясь прежними временами, когда на каждом углу размещался арабский базар, и все дверные проемы населяли любовники, негоцианты и воры, трубадуры и дети с целлофановыми глазами и леденцовыми лицами. Джулия, прижавшись к спине Фаррелла, тихо напевала ему в ухо:

Невероятно высокий и до невозможного тощий черный мужчина стоял в середине улицы, мягкими нырками склоняясь, чтобы вглядеться в лица проезжающих мимо водителей, и отпуская их преувеличенно плавным благословляющим взмахом руки. BSA миновал его со скоростью, чуть большей скорости пешехода, так что у него хватило времени изучить лица Фаррелла и Джулии, важно похлопать их по головам и поклониться. Лицо его казалось вогнутым, отшлифованным, гладким, как старая деревянная ложка. Они услышали голос, слабый, потерянный и пересмешливый:

– Передайте девочке привет от меня. О, скажите Эйффи Шотландской, пусть не забывает Пресвитера Иоанна.

За спиной Фаррелла Джулия резко сказала:

– Сверни здесь.

Фаррелл кивнул негру и, миновав кинотеатр с рекламным навесом над входом, обещавшим ретроспективу Ронды Флеминг, и опять оказавшись во тьме, бросил мотоцикл вверх по холму.

– Вот это уже на что-то похоже,– радостно объявил он через плечо. — Пресвитер Иоанн, Индийский и Африканский, тот у кого в поварах ходил король, а в постельничьих архиепископ. Этот там находился Источник Молодости, в царстве Пресвитера Иоанна.

Джулия не ответила, и Фаррелл задумчиво продолжал:

– И Эйффи Шотландская. Тоже что-то очень знакомое, похоже на имя из старой баллады, — на самом деле имя напомнило ему теплую, пощипывающую, как слабая кислота, воду плавательного бассейна и Крофа Гранта, ворчливо жалующегося на девчонку, которой он побаивается.