– Он не псих. Не называй его так, — голос Джулии был резок и глух.

– Извини, — сказал Фаррелл. — Я не предполагал, что вы знакомы. Извини, Джевел.

– Знакомы. Его зовут Родни Мика Виллоуз.

Летя холмами к Бартон-парку, Фаррелл немного прибавил газу. С Джулии сдуло капюшон, волосы ее хлестали Фаррелла по щекам. Она потеснее прижалась к нему и вновь забормотала стихи о ведьме:

– Ах, чтоб мне пусто было, — негромко сказал Фаррелл. Он поставил BSA рядом с другим мотоциклом, с «Нортоном» и, наказав им жить дружно, пошел с Джулией в сторону огней. Она взяла его под руку, оставив пальцы лежать на его запястье.

– Выбери себе имя, — сказала она. «La Volunte» кончилась, потонув в переливах смеха. Показался темный шатер, плывущий над своим основанием, подобно далекой горе.

– Лестер Янг. Нет, Том-из-Бедлама, — она остановилась и серьезно смотрела на него. — Ну, ты знаешь. «С гневным воинством фантазий, коему лишь я владыка…»

– Будь же ты посерьезней, — с неожиданной яростью сказала она. — Имена здесь кое-что значат, Джо. Выбери себе имя получше, и выбери поскорей, я тебе после все объясню.

Но музыка, нежно баюкавшая его в душистом воздухе, наполнила Фаррелла приятной игривостью. Он сказал:

– Ну ладно. Соломон Дэйзи. Малагиги, Заклинатель Гномов.

Ансамбль заиграл другую пьесу Гервеза, павану, наделив музыку неторопливой, грациозной напевностью, превращавшей танец в нечто большее, чем важное шествие.

– Или, скажем, Джон Чиним-Все, а? Большой Джон и его Маруха? Ты будешь Маруха.

Они подходили к шатру на лугу, но музыка не становилась ближе. Сова промахнула над ними, похожая на огромного ската, колыхаемого глубинными водами. Фаррелл обнял Джулию за плечи и сказал:

– Не сердись. Придумай мне имя сама, ладно?

Прежде, чем она успела ответить, перед ними с внезапностью, заставившей снова вспомнить сову, выросла тень с плюмажем на голове.

– Кто идет? — голос прозвучал глухо, не громче вскрикнувшей одновременно стали или железа.

Фаррелл, не веря ушам, рассмеялся, но Джулия шагнула вперед, заслоняя его.

– Мой лорд Гарт, это Джулия Таникава с другом.

Ее голос звучал чисто и живо, почти напевно. Меч, проскулив, вернулся в ножны, а напряженно кривившийся в темноте часовой странноватой походкой — полусеменя, полукрадучись — приблизился к ним.

– Леди Мурасаки? — теперь звук был несколько выше и в интонациях голоса обнаружилось нечто от елизаветинского добродушия. — Клянусь Иисусом, да примет он вас в свое лоно и оградит от всяческих бед! Не чаяли мы так скоро узреть вас на наших празднествах.

Джулия прелестным движением, таившим в себе предостережение Фарреллу, легко присела перед часовым в реверансе и ответила:

– Правду сказать, мой лорд, я этой ночью не помышляла о танцах, но явилась сюда для угождения собственной прихоти — показать моему другу увеселения, коим предаются по временам члены нашего братства, — она взяла Фаррелла за руку и притянула его поближе к себе.

Часовой отвесил Фарреллу легкий поклон. Под шляпой с перьями виднелось узкое, умное, сухое лицо, Тугой, расшитый шерстью дублет, очень широкий в плечах и почти не сходящийся к талии, придавал часовому сильное сходство с валетом бубен.