|
– Попробуй, попробуй, пугни их, чтоб в страхе подняли руки, — сказал он, передразнивая ее интонацию. — Старинная любовь моя, даже в лучшие твои времена, когда ты хоть что-то собой представляла, что ты могла сделать со мной, кроме как ненадолго спихнуть меня с тротуара? И что ты значишь сейчас, неспособная даже ногу высунуть из своей жалкой норы? Уличный светофор владеет большею властью надо мной, нежели ты.
– Да? — этот единственный слог хрустнул и вспыхнул издевкой, подобно разряду статического электричества. — Что ж, может быть, ты и прав. Какой смысл скрывать, я уже не та, что прежде. Но если ты сунешь в мой дом хоть ногу, я помыслю о тебе определенным образом, и ты уже никогда не сможешь воздеть на себя личину красоты, какую бы форму ты ни принял. И кто тогда в этом мире станет хоть в малой мере внимать тебе или поверит, что ты обладаешь какой-либо силой?
На миг лицо Никласа Боннера стало таким же безжалостно одиноким, как и глаза. Он стиснул плечи Эйффи так, что девушка завопила, и взметнул ее перед собой, промолвив беспечным, тщательно модулированным голосом:
– Сделай то, что я тебе показал. Сделай сейчас.
Эйффи извивалась в его руках, стараясь не встретиться с Зией глазами.
– Ник, уйдем отсюда, мне нужно еще потренироваться, уйдем, ладно?
Пятна, оставленные угрями у нее на лице, взбухали, словно стигматы.
– Сконцентрируйся, — сказал юноша. — У тебя получится, нужно лишь сконцентрироваться. В точности как в парке, тютелька в тютельку, ну, давай, прямо сейчас.
Стиснув ее тело в ладонях, он с яростной точностью развернул ее, прицеливаясь. Она не сопротивлялась, но и не помогала ему, она лишь постанывала:
– Ник, я хочу уйти, пойдем домой.
Но Никлас Боннер сжал обмякшую руку девушки, поднял ее и направил на Зию.
– Вот видишь, — без торжества сказала она, — ты не можешь войти. Даже используя ее, чтобы расчистить дорогу.
Эйффи, свисала с рук Никласа Боннера, уголок ее рта дергался, как у пойманной на крючок рыбы. Фаррелл наполовину ожидал, что юноша разожмет руки и бросит ее, но пугающе совершенное лицо уже разгладилось, вновь обвратившись в живую маску удовлетворения. Никлас Боннер держал Эйффи с великой нежностью, поглаживая ее по плечам, пробегая пальцами по позвонкам ее шеи. Он что-то шептал ей — так тихо, что Фаррелл не слышал и звука его слов.
– С ней ничего не случилось, — сказала Зия. — Отведи ее домой. И если в тебе есть хоть капля милосердия, хоть капля… — она ненадолго замялась, подыскивая слова для чего-то такого, что по-английски невозможно даже подумать, затем произнесла фразу на ветровом языке, — …тогда ты оставишь ее там и уйдешь. Она никогда не сможет сделать того, что тебе нужно, в ней нет потребной для этого силы. Ты в ней ошибся. Отпусти же ее.
Севший с помощью Фаррелла Бен спокойно и, пожалуй, весело рассказывал что-то на древнеисландском. Свет от проезжавшего автомобиля поплыл по крыльцу, и Фаррелл увидел, как Никлас Боннер заботливо выпрямил Эйффи и, повернув ее лицом к себе, прижал голову девушки к своей груди. Он улыбался ей с чем-то до того похожим на нежность, что сердце Фаррелла заледенело вдвойне: и оттого, что в это мгновение юноша выглядел совершенно как человек, всегда и всем сердцем любивший Эйффи, и оттого, что Фаррелл не питал ни малейших сомнений — эта улыбка была высочайшим достижением Никласа Боннера, наилучшей из тех, какие ему удалось освоить. По джинсам девушки медленно расплывалась темное пятно, и Фаррелл не сразу сообразил, что она обмочилась.
Никлас Боннер поднял на Зию ясный взгляд.
– Так ведь она именно этого и хочет, — сказал он. — Она призвала меня сюда, она попросила, чтобы я наставил ее, и если сейчас я ее покину, она устремится в погоню, станет меня разыскивать. |