Джулия встала и, подойдя к Фарреллу, запустила ему в волосы пальцы.

– Иди домой, малыш, — мягко сказала она. — Это все, что мне нужно. Я не голодна, я люблю работать по ночам, а рисовать, когда кто-нибудь топочет по дому, у меня не никак не получается. Это вечная проблема с моими мужчинами.

– Раньше у тебя никаких проблем не было, — сам звук его жалующегося голоса подпитывал овладевшее им странное беспокойство. — Когда я в первый раз увидел тебя, ты писала натюрморт в самый разгар вечеринки. На кухне, клянусь Богом, кто-нибудь то и дело шумно вламывался туда и выскакивал наружу, целовался, смешивал напитки, что-то перекипало на плите и пахло, как приготовленная на анализ моча, а ты грызла яблоко и писала, ни на что не обращая внимания. Помнишь? Я туда, кажется, за салфетками вперся. Зачем-то понадобилась мне целая пачка бумажных салфеток.

– Мне было всего восемнадцать лет, — сказала Джулия, — что я тогда понимала? Иди домой, Джо. Это все, что мне сейчас нужно. Рисунки должны быть готовы к завтрему, они нужны кому-то прямо с утра. А испуганную и эффектную леди Мурасаки, которую тебе так хочется вернуть, я держу для выходных, для особых случаев — выпускаю на люди, почувствовав, что я в ней нуждаюсь.

Она поцеловала Фаррелла, чуть прикусив ему нижнюю губу, и легко встряхнула головой.

– Я в ней все-таки нуждаюсь, — сказала она, — время от времени. Может быть, то же самое происходит и с Беном.

– Да, а вот с Беном-то как же мне быть? — спросил Фаррелл. — С ним ведь нужно поговорить, нужно что-то с ним делать. А что я, черт подери, могу сделать? Ты-то об этом что думаешь?

Остановившись в дверях ресторанчика и осторожно втянув воздух, чтобы выяснить, как поживают обуглившиеся пазухи, он услышал грубоватый, добродушный голос, сказавший прямо над ухом:

– Привет тебе, добрый рыцарь Призраков и Теней.

Фаррелл обернулся и увидел мужчину, которого он знал под именем Хамид ибн Шанфара, направляющегося к нему с другой стороны улицы в обществе Ловиты Берд и двух музыкантов с Празднества в честь Дня Рождения Короля. Один был высок, с длинными редеющими каштановыми волосами и выражающим бычье долготерпение лицом фламандского Святого Антония; другой походил на гуляку-сатира, рыжебородого и кривоногого. В падающем из ресторанчика тусклом свете, они отвесили Фарреллу по формальному поклону каждый, между тем как Хамид их представлял.

Фаррелл поклонился в ответ и спросил далече ль они держат путь.

– На занятия по рыцарскому бою, — весело ответил Хамид. — Пойдемте с нами. Все равно по телевизору сегодня ничего не увидишь, кроме кулинарных рецептов и наставлений по выгуливанию собак.

– Рыцарский бой, — сказал Фаррелл. — Дрожь копий. Лязг мечей и щитов. Покорись, презренный!

Сатир по имени Феликс Аравийский ухмыльнулся:

– В семь тридцать, каждый четверг. Лучшее представление в городе, какое можно увидеть за деньги, — буйной головой он мотнул в сторону святого. — Вот он относится к этому серьезно и сейчас ходит у инструктора в любимчиках. Мы-то с Хамидом и Ловитой не из учеников, мы, скорее, крикуны-болельщики. Группа поддержки.

И он взмахнул словно бы дирижерским жезлом, как-то сумев воссоздать этим жестом и жесткий звон незримого меча.

Фаррелл вдруг обнаружил, что уже идет с ними по улице, и Ловита Берд держит его под руку, а смущенный Маттео деи Серви, говорит:

– На самом деле, я не так уж и хорош, не хватает времени, чтобы упражняться как следует.