Он кивком подозвал юного сквайра Арнульфа:

– Подойдите, я покажу.

Арнульф опустил на лицо фехтовальную маску, поправил на руке длинный щит и занял позицию перед инструктором. Джон Эрне, сохраняя исполненную безразличия прямую осанку, немного сместил, почти не оторвав их от пола, ступни и нанес юноше безыскусный и размашистый, нацеленный в голову удар, который тот легко парировал, на несколько дюймов подняв щит. На долю секунды венец щита лишил юношу возможности видеть происходящее, и Джон Эрне, сделав тугой балетный шажок, стремительно атаковал его, на ходу хлестнув, словно скорпион, между краем щита и опущенным мечом. Арнульф покачнулся и поднял меч к безликой голове. Джон Эрне отпрянул, на лице его не было никаких следов торжества, одна лишь насупленная академическая серьезность.

– Как я это сделал? — требовательно осведомился он.

Арнульф не ответил, но ронин Бенкеи чуть шевельнулся, привлека внимание инструктора.

– Та нога, что была сзади, — сказал он. — При первом ударе вы немного сдвинули ее влево, соблазнив его чуть-чуть сдвинуть щит в сторону как раз перед тем, как ему пришлось поднять щит и лишить себя обзора. После этого вы вернулись в прежнюю позицию, сделали поворот и нанесли удар.

У него был очень мягкий, однотонный голос.

Джон Эрне отрывисто кивнул.

– Очень важно все время держать щит в одном и том же положении. Стоит лишь немного сдвинуть плечи, и вы оглянуться не успеете, как окажетесь завязанными в узел с каким-нибудь сэром Грегори Громоздким, лупящим вас по затылку, — он снова издал беззвучный смешок, щеки его обращенного к ученикам лица покрывал похожий на ржавый налет румянец.

– Помните, господа мои, — продолжал он, — мы с вами играем в смерть и ни во что иное. Здесь нет ни системы очков, ни электронных судей, ни олимпийских команд. Речь идет о том, что кто-то очень старается расколоть вам череп железкой весом в восемь фунтов. Если во время схватки все ваше сознание не заполняет одна только эта мысль, значит, вы проглядели самую суть происходящего и, строго говоря, у меня на занятиях вам делать нечего.

Фаррелл услышал тонкий ноющий звук, сопровождавший сделанный Джоном Эрне вдох, и вдруг сообразил, что боевой инструктор — астматик.

Он спросил об этом Хамида — потом, когда они вместе с Феликсом Аравийским, Ловитой и Маттео уже удалялись от старого дома. Сарацин кивнул, редкие серебряные волоски в его бороде блеснули в голубом свете городской луны.

– Сейчас он держит болезнь под контролем, но, думаю, в молодости она его едва не прикончила. Это единственная известная мне о нем подробность личного свойства.

– Ну что же, — сказал Маттео, — может быть, потому он и вкладывает в свое занятие столько пыла — своего рода компенсация.

Однако Феликс Аравийский перебил его презрительным шиканьем.

– Психология из полуфабрикатов, — сказал он. — Ловита права, он самый обыкновенный чокнутый, только и всего. Способный к разумным действиям, вполне безобидный — хотя я могу представить себе обстоятельства, в которых от его безобидности мало чего останется — но совершенно рехнувшийся.

Они еще продолжали спорить об этом, когда прощались с Ловитой, Хамидом и Фаррелом, переходившим на другую сторону улицы, чтобы сесть в Фарреллов автобус. Дойдя до угла, Маттео окликнул Фаррела:

– «Василиск» репетирует каждую среду по вечерам. У меня дома — Хамид расскажет вам, как добраться.

Фаррел, улыбаясь, помахал ему рукой.

– Собираетесь присоединиться к ним? — спросила Ловита.

Фаррел ничего не ответил, пока они не свернули в боковую улочку, на которой стояла, нарушая правила парковки, Мадам Шуман-Хейнк.