Однако удовольствие мне это не принесло. Сначала взорвалась доза с пеной, потом я едва могла собрать бритву должным образом. Она снова и снова разваливалась — не знаю почему. Лезвия были адски острыми и я чуть не отрезала себе мою правую ногу. По прошествии пол часа мои ноги в общем-то выглядели также, как и раньше — с единственной разницей, что моя кожа горела как в огне. Кроме того с обратной стороны коленей у меня появились красные, зудящие пятна, потому что я не переносила пену.

Я быстро снова упаковала вещи в папин несессер и какое-то время расшагивала с голыми ногами по квартире, но ГубкаБоб оставлял свои глаза упрямо закрытыми и как всегда безжизненно качался надо мной туда-сюда.

Что же, а потом — потом случилось небольшое несчастье. На следующее утро папа захотел побриться. Конечно же лицо. К сожалению при этом бритва распалась, потому что я после того, как использовала её, не собрала правильно. Папа хотел поймать её и при этом порезал правую руку, и маме пришлось отвозить его в отделение неотложной помощи. Весь коврик в ванной был полон крови. Такого ещё никогда не случалось в доме Моргенрот, — кто-то другой, а не я нуждался в отделение неотложной помощи! Я почти обиделась, когда мама сказала, что я должна остаться дома и не сдаваться. В конце концов, я знала каждого работника там, а врачей тем более и с удовольствием сказала бы им привет. Конец истории был таким: папину руку пришлось зашивать, и ему нельзя было работать.

А Бирлапп был счастлив. С этого утра стало ещё более неуютно, чем уже было. Так как папа был не дурак. Он заметил, что кто-то «украл» его несессер, как он это сформулировал. А это могла быть только я. Так как мама эпилировала свои ноги, как я узнала при последующей семейной ссоре. Эпилировать означало, что она с помощью розового адского устройства (она махала им перед нашими носами, чтобы доказать свою невиновность) вырывала каждый отдельный волосок. Я же говорю, что мама немного сумасшедшая.

Перед папой я не хотела признавать, что я побрила себе ноги. Мне было как то стыдно. Но когда он лёг в кровать в костюме и галстуке, чтобы оправиться от шока, я созналась маме, что это действительно была я. Потому что я догадывалась, что она втайне будет рада. И так оно и было.

— Но ты не можешь просто так брать папины вещи, — ругала она меня с наигранным негодованием.

— Я просто боялась спросить тебя, — пробормотала я и незаметно задержала дыхание, чтобы покраснеть. — Я думала, что ты запретишь мне это делать. — Я вытерла правой рукой лицо, как будто у меня на глазах были слёзы.

— Ах, Люси, ты можешь говорить со мной обо всём, я ведь тебе это уже говорила! Прежде всего о таких вещах, — заверила мама и подмигнула мне заговорщически. — Лучше всего такое нужно улаживать женщинам между собой. В следующий раз я могу мой эпилятор…

— Нет, пожалуйста, не надо! — воскликнула я быстро. Я не была изнеженной, но если она приблизиться ко мне с эпилятором, я выбегу с криками из дома. Мне хватило моих от трёх до пяти порезов на лодыжках. К счастью, я не разорвала себе сухожилие, как папа.

— Ну, тогда моя девочка получит женскую бритву.

— Хорошо. — Я улыбнулась маме полной раскаяния улыбкой, хотя не имела представления, что такое женская бритва, и вытерла ещё раз пару мнимых слёз.

— Скажи, Люси, — это не платок Сердана, что ты носишь вокруг своего запястья?

О. Да, для мамы это был платок Сердана. Для меня же это был платок Леандера, этого проклятого, подлого, коварного телохранителя. Очевидно, он забыл его у меня. Я нашла его под подушкой днём, после его ночного визита и сначала запихала его между матрасом и краем кровати.