Он отстранился от нее.

– Чего не знаешь?

– Просто я… то есть… Мона…

Она беспомощно развела руками. Обругала себя, что двух слов связать не может, хотя, по большому счету, она и сама не понимала, что пытается сказать.

Лукас вскинул брови.

– Что Мона?

Ханна взяла мягкую игрушку-собаку, которую отец принес ей в больницу. По идее, это был Корнелий Максимиллиан – персонаж, которого они придумали, когда Ханна была младше.

– Просто мы снова стали подругами, – тихо произнесла она, надеясь, что Лукас все поймет без лишних объяснений.

Лукас откинулся на спинку дивана.

– Ханна… по-моему, тебе следует быть осторожнее с Моной.

Ханна уронила на колени Корнелия Максимиллиана.

– Это ты о чем?

– Просто… мне кажется, она не желает тебе добра.

Ханна оторопела.

– Мона не отходила от меня, пока я лежала в больнице! И знаешь что? Если ты намекаешь на нашу с ней ссору на моем дне рождения, то она мне об этом рассказала. И я зла на нее не держу. Все нормально.

Лукас внимательно посмотрел на Ханну.

– Нормально?

– Да, – отрезала она.

– Значит… ты простила ей то, что она тебе устроила? – изумился Лукас.

Ханна отвела взгляд. Вчера, после того, как они обсудили «Э», провели собеседование с мужчинами-моделями и девушки ушли, в том же шкафчике, где мама хранила праздничный фарфор, Ханна нашла бутылку «Столичной» со вкусом ванили. Они с Моной спрятались в ее комнату, поставили фильм «Спеши любить» и стали играть в игру с выпиванием на тему Мэнди Мур. Всякий раз, когда Мэнди казалась им толстой, они выпивали. Мэнди надувала губы – они выпивали. Мэнди говорила, как робот – они выпивали. О сообщении, которое «Э» прислал Моне – о том, где упоминалась ссора, – девушки даже не говорили. Ханна пребывала в уверенности, что они с Моной повздорили из-за какой-то ерунды: например, не сошлись во мнении насчет фотографий с вечеринки или умственных способностей Джастина Тимберлейка. Мона всегда утверждала, что он идиот, а Ханна каждый раз возражала.

Лукас гневно прищурился.

– Значит, она тебе не рассказала?

Ханна с силой выдохнула через нос.

– Это неважно, ясно?

– Ясно. – Лукас выставил ладони, давая понять, что тема закрыта.

– Ладно.

Ханна горделиво расправила плечи. Но стоило ей закрыть глаза, она снова представляла, как сидит в «приусе». На здании планетария у нее за спиной развевался флаг. Глаза обжигали слезы. Что-то – может быть, ее «Блэкберри» – пикнуло на дне сумки. Ханна пыталась вспомнить другие подробности, но они ускользали.

Она чувствовала тепло, исходившее от тела Лукаса – он сидел так близко. От него не пахло ни одеколоном, ни дорогим дезодорантом, никакими другими чудными парфюмерными средствами, которыми обычно обрызгивают себя парни. Она ощущала лишь запах его кожи и зубной пасты. Если б только они жили в таком мире, где она могла бы иметь и то, и другое – и Лукаса, и Мону. Но Ханна понимала, что это невозможно, если она хочет оставаться такой, какая она есть.

Она взяла Лукаса за руку. К горлу подступали рыдания. Почему? Она не смогла бы объяснить. По каким-то не понятным ей причинам. Собираясь поцеловать Лукаса, она снова попыталась выудить из памяти подробности того вечера, когда с ней произошел несчастный случай. Но, как обычно, не вспомнила ничего.

24. Спенсер идет на гильотину

В пятницу утром Спенсер вошла в ресторан «Дэниэл» на 65-й улице, между Мэдисон-авеню и Парк-авеню, – в тихом опрятном квартале между Средним Манхэттеном и Верхним Ист-Сайдом.