Изменить размер шрифта - +
– Мне это нравится. А вам, оказывается, опасно показывать своих жен!… Похоже, вы охотитесь за особенной дичью…

– По моим сведениям, госпожа д'Этиоль, урожденная Жанетта Пуассон, дочь обедневшего мясника. Мать некогда продала ее богатому ростовщику, и она же теперь обратила мое внимание на свою дочь, будто бы случайно заметив, что ее дочь и для короля была бы лакомым кусочком…

– Право, генерал, давайте покажем королю красавиц–мещанок и предоставим ему возможность сделать свой выбор.

– Не назначить ли для этого всесословный бал в ратуше?.. Не объявляя, конечно, о его истинной цели?..

– Не бал, а маскарад, чтобы было поменьше этикета и побольше свободы. Маскарад в ратуше состоится на будущей неделе. Госпожа д'Этиоль будет в числе приглашенных… Но вы, генерал, еще не рассказали мне о греке.

– Абу Коронос, к моему крайнему огорчению, все так же упорствует и не хочет делать никаких признаний.

– В таком случае пусть эта упрямая греческая собака высохнет до костей в своей тюремной клетке… – злобно прошипел герцог. – Пусть от него останется лишь скелет! – По лицу герцога пробежала судорога, а в мрачно сверкнувших глазах отразилась такая страшная, такая безграничная ненависть, что даже генерал Миренон, комендант Бастилии, не смог выдержать этого зловещего, пронизывающего насквозь взгляда.

– Ну, смерти‑то ему не избежать… – пробормотал генерал.

– Но перед смертью он во что бы то ни стало должен во всем сознаться! – с яростью воскликнул герцог. – Он не имеет права унести свою тайну в могилу!..

Пока они так беседовали, солнце скрылось за горизонтом, оставив на западе широкую красную полосу закатной зари.

В беседку вошел лакей. На его лице явно отражалось беспокойство.

– Что случилось? – недовольно спросил герцог.

Лакей подошел ближе и сказал вполголоса:

– Какой‑то незнакомец стоит под окнами той комнаты, где… – Слуга запнулся. Он, вероятно, не знал, можно ли говорить дальше.

– Где живет госпожа де Каванак? – быстро спросил герцог.

– Да, – ответил слуга. – Госпожа говорит с незнакомцем.

– Немедленно схватить его! – приказал герцог. – Если же он вздумает защищаться, наколите его на шпаги!

В то время как герцог Бофор разговаривал с комендантом Бастилии, в одном из окон старинного герцогского дворца показалась женская фигура. Окно это выходило не в ярко освещенный, праздничный парк, а в маленький глухой переулок, примыкавший к боковому флигелю дворца.

Женщина с трудом открыла рамы, взглянула вниз. До земли было довольно далеко – вряд ли здесь можно было спрыгнуть без опасности разбиться насмерть или покалечиться.

Ровный бледно–желтый отсвет заката упал на подавленную тяжким горем женщину. Глаза ее, блестевшие от слез, были обращены к небу. Темные локоны в беспорядке рассыпались по округлым плечам. Сильная бледность покрывала ее прекрасное лицо. Несколько мгновений она стояла молча, потом, тяжело вздохнув, прошептала:

– О, как мучительна жизнь, как тяжела неизвестность…

Женщина тоскливо смотрела на грязную стену напротив, на край черепичной крыши, на закатное небо над крышей.

«Ты – пленница, Серафи де Каванак, – горько размышляла она. – И тебе не дано даже знать, жив ли еще твой сын… Где ты, Марсель, мой милый сын? Если бы ты был жив и если бы смог найти меня, тогда моя жизнь не была бы бесцельной… Но никто не приходит мне на помощь, некому освободить меня из этого ужасного плена, устроенного моим родным братом… Анатоль Бофор, брат мой, убей меня. Но убей сразу же – одним ударом. Только не предавай медленным и страшным мучениям…»

Но тут она отвлеклась от печальных мыслей.

Быстрый переход