— Поговори со мной, Коннал.

Черты лица его стали жестче. Вход воспрещен, говорил ей этот взгляд.

— Ты не даешь мне узнать самую сокровенную суть тебя, сторожишь ее, как верный пес сторожит имущество господина, — обиженно сказала Шинид. — Ты покидал Ирландию в гневе, и я об этом знаю. Ты бросил свой меч к ногам отца и поклялся никогда не возвращаться. Но ты вернулся, и Ирландия приняла тебя как сына… А ты говоришь и ведешь себя так, будто твоя жизнь давно кончена. Он отступил от нее.

— Так и есть.

— Но как же я? Я должна считать, что и моя жизнь окончена тоже?

Ее вопрос поразил Коннала. Он смотрел в огонь и думал. Шинид была его женой, даже если не знала об этом, и она заслуживала того, чтобы получить честный ответ. Коннал, вздохнув, опустил голову. Он никогда еще никому об этом не рассказывал. Как она воспримет его слова? Быть может, узнай она его тайну, и та тонкая нить понимания, что протянулась между ними, разорвется? И тогда все исчезнет: нежность, трепетные взгляды — все. Но он очень хотел, чтобы она поняла, отчего он убежал из страны, отчего родина стала ему чужой, такой же чужой, как семья, в которой он вырос.

Но ставка была слишком велика. На кону стояла его гордость.

— Коннал… — Она чувствовала его напряжение. Она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. Костер горел неровным и тревожным оранжевым светом. Шинид протянула к нему руку, но не посмела коснуться. — Клянусь, я не стану судить тебя. Я просто должна знать, что так глубоко тебя ранило.

Она говорила тихо и нежно, и голос ее был как материнская ласка, как зов родины, по которой он так тосковал. Горло его пересохло, но когда он смог заговорить, голос его зазвучал тихо и хрипло:

— В тот день мне исполнилось семнадцать. Я только что был посвящен в рыцари и жаждал поскорее применить свой меч в ратных подвигах. — Он усмехнулся. — Но тогда все мои битвы были еще впереди. Ни один враг не был убит мной во имя служения королю. — Коннал потер лицо, провел рукой по волосам и подпер ладонью щеку. — Я произнес слова присяги, я говорил то, что они хотели услышать. Что я мечтаю сражаться за правое дело. Что я хочу стать настоящим мужчиной и воином. Но в глубине души я боялся, что при первых ударах клинка о клинок я обмочусь и латы мои заржавеют. — Он засмеялся невесело, избегая смотреть на нее. — Гейлен полагал, что мне стоит подождать. Но я ждать не стал. Я хотел доказать себе, что я взрослый. Сам король Генрих посвятил меня в рыцари. Лучшие рыцари королевства обучали меня ратному делу. Я получил хорошее образование, куда лучшее, чем большинство моих друзей. И я был сильнее и выше большинства моих товарищей. — Коннал запрокинул голову. Ему показалось, что сердце его кровоточит. — Я был тогда неуклюжим, и по ночам, когда все спали, я тренировался, таская ведра с водой, но не по земле, а по тонкому бревну. Я делал это потому, что Гейлен говорил, что такие упражнения сделали его гибким. Я тренировался с упорством, достойным лучшего применения. Я наполнял ведра камнями, чтобы стать сильнее. Я не хотел упасть на задницу в первой же битве. Я ни перед чем бы не постоял, лишь бы стать похожим на Гейлена. Он был моим отцом, и я любил его. Я уважал его за то, кем он был, и за то, каким он себя сделал.

— И ты хотел стать таким же?

— Да. — Коннал повернулся и облокотился спиной о ствол. — Я думал, что вернусь, когда наступит срок, и займу его место, ведь я его наследник.