— Моя храбрая леди. — Он обнял ее, привлек к себе, она прильнула к нему. Она любила его. Несмотря ни на что. — Моя безрассудная, смелая, прекрасная леди.

— Ты жив, — прошептала она, и голос ее дрогнул. Слезы текли ручьем и капали ему на шею. — Я до сих пор с трудом в это верю. Я надеялась на чудо, молилась. И вот ты рядом со мной.

— Прости меня, Эм. — Он прижал губы к ее влажной щеке, ощутил вкус ее слез. — Я не мог сказать тебе правду.

— Это не важно. — Она обхватила его лицо ладонями, посмотрела на него сквозь слезы. — Главное, что ты рядом со мной. Что ты теплый, живой и обнимаешь меня.

Она потянулась к нему. Он задрожал, как неоперившийся юнец, когда ее губы коснулись его губ. Он мечтал об этом мгновении. Вся его жизнь проходила в холодных пустынях одиночества, где не было места ни бесхитростной привязанности, ни безыскусной любви. До нынешнего момента.

— Я люблю тебя, Эм. Боже правый, как же я тебя люблю!

— Докажи. — Она стала стягивать с него сюртук. — Я хочу, чтобы ты обнимал меня. Хочу ощущать тепло твоей кожи. Слышать, как твое сердце бьется в унисон с моим, чтобы с каждым ударом убеждаться снова и снова: это не сон, это явь.

Охваченная безудержной страстью, она срывала с него одежду. Сначала сюртук, потом рубашку. Остальное он снял сам. Он чувствовал, что ею движет потребность снять все, что их разделяет, ему тоже хотелось поскорее снять с себя маску.

Наконец он остался в чем мать родила и стоял перед ней, залитый лунным светом. Она прикоснулась к шраму на его плече, и на губах у нее появилась улыбка.

— Это действительно ты. Я так и знала — еще в ту ночь, когда впервые увидела тебя под своим окном.

Налетел ветерок, повеял прохладой, взметнул подол ее платья, черный шелк коснулся его ног. Он подумал о лжи и обмане, которые лежали между ними. О душевных муках, которые он ей причинил. И поклялся себе сделать все, чтобы она была спокойна и счастлива.

Он опустился перед ней на колено, словно рыцарь перед дамой сердца. И в голове промелькнула мысль: так же ли опускался на колено барон, некогда возведший стены, в которых они нашли сейчас приют, вручая сердце и душу своей леди?

— Миледи, я в вашем распоряжении. Эмили улыбнулась озорной улыбкой.

— Да. Я вижу, что меч ваш к моим услугам. И должна заметить, что он весьма внушительных размеров, милорд.

Саймон ухмыльнулся.

— Но мне требуются ножны, миледи. Мягкие и гибкие, созданные только для моего меча.

— Думаю, в моих силах помочь вам, храбрый рыцарь. — Эмили потянула шелковую ленту на высоком поясе своего платья, ослабляя сборки. Расстегнула три агатовые пуговицы на корсаже. Медленно стянула черное шелковое платье с плеч, сбросила его на пол, а заодно и телесного цвета нижнюю рубашку. Лунный свет залил ее бледные плечи, скользнул по груди, животу, стройным ногам.

Кровь забурлила в его жилах. Ему хотелось немедленно уложить ее на мягкую прохладную траву и войти в ее горячее лоно. Однако он не терял над собой контроль. Он хотел любить ее медленно. Хотел показать ей, как много она для него значит. Хотел дать ей самое лучшее из того, что способен был дать ей, женщине, которая спасла его от одиночества и безрадостной жизни.

Он провел рукой по темному шелку ее чулка, начиная от изящной щиколотки, по икре, поиграл с черной подвязкой над коленом, украшенной розовым бутоном.

— Распусти волосы.

Эмили подняла руки — при этом движении поднялись нежные округлости грудей — и принялась вынимать шпильки и гребенки из прически.