|
Папа и Раймонд скоро приедут… Они тебя ищут, они едут за мной… Они спасут нас… А если ты умрешь, и я умру с тобой. Они оба плакали и обнимали друг друга, и целовались без конца, и слезы их смешивались в одно. Потом снова пришли мамаконас, поставили треножники, священные вазы, зажгли в них благовонную смолу сандии — и обе жертвы уснули, сжимая друг друга в объятиях. И вот теперь Мария-Тереза снова очнулась в «Доме Змея», и на руках у нее не было маленького Кристобаля, который недавно целовал ее, обливая ее своими слезами. Но она явственно слышала его голос, с плачем призывавший ее… И усилием воли заставила себя приподняться. Она лежала в глубоком покойном кресле. Ребенок, совершенно голый, стоял напротив нее, в руках мамаконас. Она хотела броситься к нему, но с полдюжины мамаконас обступили ее и успокоили, заверив, что ребенку не сделают никакого зла, что его только переодевают, как переоденут и ее, так как они должны быть облачены в одежду из кожи летучей мыши. И, говоря с ней, мамаконас называли ее: «Койя» — царица — титулом, которого она от них еще не слыхала. Обессилевшая девушка покорно отдала себя сильным рукам мамаконас. Они проворно, как куклу, раздели ее, сняли с нее платье цвета серы, надетое на первой остановке, в гациенде Ондегардо, и, как тогда, принялись натирать ее тело благовонными мазями и маслами, все время напевая что-то медлительное и убаюкивающее. Это были рослые, сильные женщины из области Пуно, рожденные на берегах озера Титикака, красивые, немного грузные, но гибкие и грациозные в движениях; походка у них была ритмическая, как будто приплясывающая, но не лишенная своеобразного изящества. Их крепкие сильные руки золотистого цвета, обнаженные до плеч, красиво выделялись на фоне черных одежд. Из-под черных вуалей, закрывавших их лица, виднелись только большие жгучие глаза дивной красоты. Мария-Тереза и маленький Кристобаль боялись их, но мамаконас были вовсе не злые. Две из них предназначались в жертву Солнцу вместе с Марией-Терезой и должны были умереть раньше ее, чтобы приготовить ей брачный покой в обители Солнца. И эти две женщины были всех веселей, оживленней, проворней в движениях. Они все время пели, счастливые ожидающей их участью, и сожалели только о том, что молодая девушка не разделяет их радости. Они всячески старались подбодрить и развеселить ее, в ярких красках описывая радости, которые ее ожидают, и превознося счастье, выпавшее на ее долю — счастье быть избранной среди всех жен и дев царицей, «Койя» — невестой Солнца. У этих двух обреченных были тяжелые золотые браслеты на ногах, звеневшие при каждом их шаге, и в ушах огромные кольца. Ребенок перестал плакать — его успокоили обещанием, что, если он будет умницей, его снова пустят к Марии-Терезе. И Мария-Тереза также была послушной куклой в руках мамаконас. Их тягучее монотонное пение убаюкивало ее слух и ум, еще не избавившийся от гнета тяжелого искусственного сна. В те минуты, когда она способна была думать, Мария- Тереза утешала себя мыслью, что ее близкие знают, где она и что с ней сталось, кто похитил ее и зачем. Не может же быть, что они допустят такой ужас. В последнюю минуту их обязательно спасут. Добрался же до нее маленький Кристобаль — почему же не отец и Раймонд? Если они еще не пришли, то, вероятно, хотят действовать наверняка… И она с минуты на минуту ждала появления отца и жениха в сопровождении полиции и солдат. Они придут — и все эти дикари убегут в свои горы, она больше их не увидит, и весь этот страшный сон забудется… А пока она была покорна, слаба, как дитя, в руках судьбы. И волновалась только, слыша плач маленького Кристобаля. «В обителях Солнца, — в сотый раз поют мамаконас, — деревья гнутся под тяжестью сочных плодов и, когда созревают плоды, ветки сами клонятся к земле, и плоды сами падают в руки. Не плачьте. Там жизнь вечная, вечная, вечная. |
