Бросив быстрый взгляд вниз, Соломон украдкой вздохнул с облегчением. Это был не «Джокер» и не кто-нибудь из своры «Бандогов». Какой-то человек, одетый в на удивление пристойный для этой клоаки костюм, скорчился у стены. Судя по судорожным движениям торса, его мучительно рвало, едва ли не разрывая изнутри. Этому Соломон мог только посочувствовать. На улицах таких отчего-то называли «Часовщиками», и никто точно не знал, почему. Это была не модель, лишь совокупность нейро-модулей, в документах Транс-Пола обозначаемая цифрами. «Часовщиками» становились осужденные судом за особо дерзкие нападения и хулиганство. На нейро-уровне им прививали органическое отвращение к насилию любого рода. Настолько сильное, что, встретившись с проявлением насилия, вне зависимости от того, кому и кем причиненным, «Часовщик» испытывал мучительнейший приступ тошноты. Наверно, тут этот несчастный оказался для того, чтобы снять свое нейро-проклятье. Не повезло ему, не успел. Клиника закрывается на ремонт.

Настенная лампа возле головы Соломона лопнула, больно хлестнув по щеке и шее стеклянным крошевом. Вместо того, чтоб распластаться на полу, тело обмерло от страха и удивления, как у пешехода, ослепленного на ночной дороге светом фар. Баросса мгновенно оказался рядом. Схватил Соломона за воротник и швырнул в сторону, а сам несколько раз выстрелил в густой водоворот человеческих тел. Кто-то вскрикнул. Вновь завизжала «Магдалина». Словно отозвавшись на этот визг, где-то впереди тяжело ухнуло ружье.

- Вставайте, детектив, - патрульный, тот, что с неопрятной бородкой, протянул Соломону руку и только тогда тот понял, что валяется на полу, как какой-нибудь нейро-зомби, - Держитесь меня, а то…

Голова патрульного с хрустом дернулась вбок, как если бы его шейные мышцы охватила внезапная судорога. Глаза несколько раз медленно моргнули. Рот медленно открылся, из него прыснуло алым прямо на Соломона. Патрульный попытался что-то сказать, нелепо жестикулируя, потом удивленно взглянул на свои же руки и, сделавшись неподвижным, рухнул рядом с Соломоном. Лицо у него так и осталось удивленным.

- Лежать! – крикнул откуда-то издалека Баросса, - Не вылезай, Соломон! У них ружья!

Перестрелка, раньше казавшаяся близкой, как надвигающийся шторм, теперь была не просто близко, она была вокруг них. Трещали доски пола, из которых пули выбивали щепу, оставляя уродливые шрамы на некогда лакированной поверхности. Со стен сыпалась алебастровая пыль, летели клочья фанеры и обоев. С визгом рикошетов пули высекали из стен мгновенно гаснущие оранжевые искры. От этой какофонии звуков, запахов и цветов Соломону хотелось скорчиться и вжаться в пол. Удары сердца отдавались в ушах, и казалось, что весь окружающий мир охвачен свинцовым вихрем, ревущим, гудящим и смертоносным.

В двух шагах от него упала пробитая пулями фанерная панель, больше похожая на перфокарту. Лопнул, рассыпая стеклянные и текстолитовые внутренности, нейро-терминал за спиной. Соломон лежал, чувствуя щекой острую грань полуистлевшей деревянной половицы, и чувствовал, как над его головой дрожит воздух, потревоженный десятками снующих металлических насекомых. Какой-то пациент, едва ли осознающий происходящее вокруг, попытался проскочить полосу кипящего огня, бессмысленно размахивая руками. Он успел преодолеть половину пространства до двери, прежде чем прилетевшая неизвестно откуда пуля швырнула его на бок, разворотив плечо и часть шеи. Раненый попытался отползти, но почти тотчас замер – еще одна пуля ударила его в затылок и разворотила черепную коробку.

Соломон вытянул вперед руку с удивительно тяжелым пистолетом и выстрелил несколько раз куда-то вперед, где мелькали тени, расцветали и гасли огненные вспышки. В ответ вновь рявкнуло ружье – и мертвый патрульный, лежащий возле Соломона, дернулся, разметав руки.