— Мне не отделаться от впечатления, что он спорит с вами. Конкретно с вами, а не с миром вообще.

Томас ощутил, как судорожно сжался его желудок.

— Почему вы так решили?

Сэм устремила на него буравящий взгляд, почти маниакальный в своей напряженной пристальности.

— Потому что вы единственный можете расшифровать его послание. Без вас он обращался бы в пустоту, вам не кажется?

Зачем Нейл приезжал вчера? К чему это его признание? Незадолго до этого он оттрахал Нору — ее дурацкая выдумка с поездкой в Сан-Франциско ясно давала это понять. И что с того? Он трахает Нору, а потом заваливается без предупреждения, чтобы выпить и закусить со своим старым дружком Паинькой? Между одним и другим убийством — это как минимум. А накануне этого ФБР принимает решение отследить его старые знакомства…

Нейл Кэссиди, пожалуй, был самым ярким, самым заранее продумывающим из всех, кого знал Томас. Сэм была права. Нейл играл в игру, правила которой знал только Томас, из чего следовало, что он, Томас, просто должен играть с ним. Но зачем? Неужели Нейлу было просто нужно обучить своего реального противника — ФБР — этим правилам? Расшевелить их? Или (при этой мысли у Томаса перехватило дыхание) все это делалось ради его, Томаса, блага?

«Неужели он так меня ненавидит?»

Томас почувствовал резкую боль в груди. На какое-то мгновение он ощутил себя школьником, совершенно одиноким, брошенным своим единственным другом. «И все это время он трахал Нору…» А потом улыбался и хлопал Томаса по спине. Разве это не было свидетельством какой-то идеи фикс, патологической ненависти?

«Не обязательно», — вынужден был допустить профессор Томас.

Друзья испокон веков трахали жен своих друзей, даже тех, кого они действительно любили и уважали. Если они и испытывали ненависть, то, как правило, она помогала им логически обосновать свое предательство. «А твоя-то в постели неплоха». Или: «Ему это только на пользу». Такие грешки оказывали удивительно незначительное влияние на цепь ожиданий и взаимоотношений, из которых складывается дружба. Словно поведение двух друзей работало на разных частотах.

— Возможно, — ответил Томас, не глядя на Сэм.

«Ей надо знать! Скажи!»

— Что-нибудь не так, профессор? — спросила Сэм в тот самый момент, когда раздался звонок и дверцы лифта разъехались в стороны.

— Синтия Повски, — сказал Томас, когда лифт закрылся. — Думаете, она все еще может быть жива?

«Что же я наделал?»

— Может быть… Но мы сомневаемся.

— Почему? Ведь он пощадил Гайджа, разве нет?

— Да — оставив его между жизнью и смертью. Но сегодня утром вы не досмотрели представление с участием Синтии Повски.

Томас с трудом сглотнул. Ему и в голову не приходило, что съемка на этом не заканчивается.

— Что вы имеете в виду? Что там дальше?

Сэм явно колебалась, ее лицо, сосредоточенное, стало еще прекраснее.

— Там есть перерыв, и, когда он снова стал снимать, Синтия все еще была охвачена муками страсти, но что-то… изменилось.

— Изменилось…

— Неврологи, с которыми мы консультировались, считают, что он произвел коммутацию своего передатчика, подключив его к проводящим путям участков, ответственных за ощущение боли, в ее мозгу…

— Спиноталамические и спиноретикулярные проводящие пути?

— Именно. Вместо источника наслаждения появился источник боли…

Томас молча смотрел на Сэм.

— Затем он дал ей осколок стекла.

Образы Синтии — воспоминания этого утра — промелькнули перед внутренним взором Томаса: он снова увидел ее корчащееся тело, все в крови, услышал умоляющие рыдания всякий раз, когда она вонзала осколок в свое тело.