Распихав маленьких засранцев по кроватям и десяток раз чмокнув Фрэнки, Томас с ногами рухнул на диван и стал смотреть старый «Зайнфельд». Но смеяться сегодня не получалось. Он прошелся еще по нескольким каналам. Новости перемежались рекламой, которая потакала предрассудкам большинства (информация, уподобленная любому другому удобству, первым делом ориентировалась на удовлетворение нужд потребителя) и погрязших в деньгах производителей. Гостиная то погружалась в темноту, то вспыхивала цветовым контрапунктом в трех измерениях.

Он тысячу раз ровно укладывал ладони на бедра, но пальцы его сами собой сжимались, и руки дергались.

Сэм не позвонила.

Ни по общенациональным каналам, ни по местным не сообщали ничего о Нейле или его преступлениях. Томаса это не удивило. Костоправ нанес новый удар, на этот раз отправив зашифрованное письмо в «Нью-Йорк таймс». Несколько сенаторов покинули зал заседаний, когда был поднят вопрос о субсидиях на бензин. Русская экономика, балансирующая на ниточке после разрушений в Москве, казалось, пребывала в полном и окончательном трансе. Разумеется, никаких бунтов в защиту окружающей среды в бывших ублюдочных странах Восточной Европы не наблюдалось. И конечно, несколько «хороших» новостей, поступающих из разных мест: небывалые урожаи в Техасе, еще один чудодейственный дождь в Сахаре, приток верующих в храмы по всему миру.

Где-то мир погибал, где-то начинался снова.

«Но всегда, — решил, подумав, Томас, — как-то по-иному».

Услышав, что кто-то скребется на кухне, он дернулся и посмотрел через край дивана. На кухне было темным-темно. Бледно-голубой отсвет плясал на стенах. Сердце его забилось изо всех сил. Слух уловил новые звуки. Что-то щелкнуло.

«Что за черт?»

На протяжении всего дня каждое его действие сопровождалось бесчисленными страхами. Теперь они сфокусировались на одном и стали почти нестерпимыми. Томас моргнул и уставился в черную утробу кухни. Ничего. Сердце забилось еще сильнее. Учитывая расположение палочек и колбочек зрачка, он знал, что центр зрительного поля менее чувствителен к свету, чем его периферия, поэтому попробовал слегка сместить взгляд вправо…

Но единственное, что он увидел, была Синтия Повски, кромсающая себя осколком стекла.

Томас чуть не взвыл от ужаса, когда из темноты вынырнул Бар. Люди могли забывать, что собаки — хищники, но приматы — никогда.

— О господи-и-и, Бар. Я чуть не обгадился…

Бар протрусил к дивану и положил морду на край, взгляд умолявших глаз был прозрачен.

Томас свернулся на диване и крепко обнял своего большого злополучного пса.

— Что, прогнал тебя сегодня Фрэнки, Бар? — пробормотал он в бурно растущую, чуть влажную шерсть. — Решил, что надо тебе поболтать со стариком?

Бар пару раз стукнул хвостом по кофейному столику, затем сбил на пол бутылку «Роллинг рок».

Чертыхаясь, Томас согнал собаку, улепетнувшую со всех ног. Пиво вытекло, так что волей-неволей пришлось отправиться на кухню за новой бутылкой.

Он помедлил перед темным дверным проемом, впервые осознав, что флюоресцентная лампа над раковиной не горит. Разве такие вещи не должны служить вечно? В это время ночи кухня, серебристая раковина и кран обычно отбрасывали свой стерильный свет на стоявший в потемках дом.

Во входную дверь отрывисто постучали.

На этот раз он вскрикнул.

Он стиснул руки на груди и осторожно выглянул в окно.

Это была Сэм.