Я вырвался.

– Нет!

– Да. – Филипп оглянулся. – Давай вот эту.

Он показал на молодую азиатку, вышедшую из галантерейного магазина с небольшой сумкой. Женщина была великолепна: высокая, как модель, со скульптурными чертами лица, темными миндалевидными глазами и красным напомаженным ртом, длинные черные волосы висели почти до талии. Тонкие блестящие брюки в обтяжку четко обрисовывали контур трусов.

Филипп увидел выражение моего лица.

– Давай, вали ее.

– Но...

– Если не будешь, мы это сделаем.

Остальные с энтузиазмом закивали.

– Средь бела дня!

– Тебя никто не увидит.

Я знал, что он прав. Меня так же не будут замечать за изнасилованием, как за любым другим занятием.

Женщина миновала нас и направлялась к переулку в середине квартала.

– Эту женщину сейчас изнасилуют, – сказал Филипп. – Ты или мы. Решать тебе.

На это я поддался, в своем самодовольстве веря, что быть изнасилованной мной – это лучше, чем Филиппом, Стивом или Джоном. Я же хороший, просто поступаю по-плохому. И будет не так ужасно, если это сделаю я, а не другие.

Джон хихикнул:

– Лезь на нее. И кинь ей палку за меня тоже.

Я сделал глубокий вдох и пошел к женщине. Она не видела меня, пока я не оказался совсем рядом, пока не схватил ее за плечо и поволок в переулок, закрыв рот другой рукой. Она уронила сумку, оттуда высыпались черные кружевные трусы и красная шелковая комбинация.

Ужасное было чувство. Наверное, в неисследованных глубинах моего подсознания агрессивного самца варилась мысль, что ей это может понравиться, что пусть это будет мучительно в смысле чувства, физически это может доставить ей удовольствие. Но она была в слезах, в ужасе и явно в гневе, и, прижимаясь к ней, я уже знал, что ей будет противно и это, и я сам.

Я остановился.

Этого я не мог.

Я ее выпустил, и она упала на асфальт, всхлипывая и судорожно ловя ртом воздух. Я чувствовал себя последним дерьмом, уголовником, которым я и был. Желудок свело судорогой, меня тошнило. Да что со мной такое? Как я вообще мог в это ввязаться? Как я мог оказаться настолько слаб морально, настолько жалок, чтобы не пытаться отстоять свои моральные убеждения?

Я был не тем человеком, кем себя считал.

Перед моим мысленным взором возник образ Джейн, которую какой-то незнакомец затаскивал в переулок и насиловал.

У этой женщины есть муж? Приятель? Дети? Родители есть?

– Ты упустил свой шанс, – сказал Филипп. Он бежал в переулок, расстегивая штаны.

Я бросился к нему, но голова моя кружилась, меня тошнило, и я привалился к стене.

– Не смей!

Он посмотрел мне в глаза:

– Ты знал правила игры.

Он схватился спереди за ее брюки, рванул и оторвал лоскут.

Остальные террористы смеялись. Женщина жалобно хныкала, отчаянно пытаясь не дать стянуть с себя брюки, защищая остатки своего поруганного достоинства, но Филипп встал на колени и грубо раздвинул ей ноги. Я услышал звук рвущейся материи. Она кричала, плакала, по ее покрасневшему лицу лились слезы, и была она маленькой перепуганной девочкой, и никем другим. И в глазах ее был ужас – голый, презренный ужас.

– Отпусти ее! – крикнул я.

– Нет.

– Я следующий! – крикнул Стив.

– Нет, я!

Я вышел из переулка, шатаясь. За спиной я слышал их смех и ее крики.

Я не мог с ними драться. Я ничего не мог сделать.

Я вышел и сел на узкий выступ под окном «Баскин-Роббинса». Стекло витрины холодило спину. Я заметил, что руки у меня трясутся.