– Стоп. Подожди. Что ты собираешься проделать? Со мной?

– Тебе нравится слово «что?», да? – отмечает Келли. – Хорошее слово. Так многое может означать. Помнишь, я говорил, что для такого, как я, материя – просто бумага и трубочки для поделок?

– Да…

– Ну вот, – объясняет Келли, – я собираюсь разобрать тебя на трубочки и клей и собрать снова в более безопасном месте. Так что держись.

– Постой! Постой! – кричит Мона. – Что ты хочешь со мной сделать?

– Опять это слово, – улыбается Келли. – Расслабься, мисс Мона. В старину некоторые находили такой опыт весьма поучительным. Это просто вопрос…

Все замедляется. И останавливается.

А потом тело Моны принимается транслировать множество разрозненных ощущений.

Для начала глаза застывают в черепе, так что уже не могут удостоверить остальных чувств: кожа потрескивает, словно по рукам и ногам ползут электрические заряды; ногти на манер складных лезвий втягиваются в пальцы; волосы скручиваются порванными струнами; одни кости удлиняются, другие завиваются штопором, а третьи рассыпаются в порошок; мозг обращается в воду, которая плещется в горле, стекает по хребту и лужами скапливается на полу; зубы вспыхивают огнем и сгорают в золу и так далее, так далее, так далее, и нет даже голоса, чтобы закричать.

Но одно остается неизменным: сухая самодовольная усмешка на мерцающем экране и темные глаза в морщинках.

И голос договаривает: «…места».

И все исчезает.

Но вот что ее все-таки тревожит – это что мистер Первый ни разу не упоминал о втором сегодняшнем визитере. Потому, припомнив вспышки выстрелов и упавшего на колени старика Парсона, Грэйси падает ничком и отползает в укрытие за длинным плоским камнем. Она плохо представляет, кто это приближается, но уверена, что шаги могут нести угрозу.

И она совершенно ошарашена, увидев и узнав Велму Рэнси, второкурсницу с ее факультета. Грэйси понятия не имеет, что могло привести сюда девочку, тем более в таком странном наряде – пыльно-голубом костюме с белой панамой. К тому же в руках девочка, как священную реликвию, несет залитый кровью ящик для сигар. И рука у нее страшно поранена…

Велма приближается к стене густого тумана в конце каньона, что-то щелкает как хлыст, и туман, заклубившись в одном месте, утекает, словно грязная вода в сток раковины, открывая…

Там ничего нет. Ни Моны, ни человеческих фигур – ничего. Пустой тупик футов шестидесяти в ширину… и, на грани слышимости, тихий звук флейты.

Пустота не смущает Велму, шагающую прямо вперед с окровавленным ящичком в вытянутых руках. Наконец в точке, ничем не примечательной для невооруженного глаза, девочка останавливается.

Тишина. А потом каньон наполняется тихим низким гудением, таким глубоким, что ухо Грэйси с трудом улавливает звук: будто тысячи йогов тихо бормочут мантру «Ом», и гул нарастает, выравнивается, пока не начинает отдаваться вибрацией в тканях за глазами.

Этот звук Грэйси знаком: такой издает мистер Первый, желая пообщаться. Сам гул не несет никакого смысла – просто возникает, может быть, случайно, когда заговаривает Первый.

– Прекрати это, – не своим голосом произносит Велма: слова невнятны, неоформлены, будто речь глухой. – Раз я застрял в этом сосуде и говорю из него, ты должен так же.

Басовое гудение чуть усиливается. У Грэйси на глазах выступают слезы.

– Нет, – произносит Велма. – Не стану слушать. Говори как я. Так будет честно.

Гул сходит на нет. Что-то невидимое сдвигается в каньоне, рассыпаются засыпавшие землю камешки, словно по ним переступили две невидимые великанские ноги.