И все-таки она сделала такую попытку, вежливо указывая на лепнину потолка так, как это делают экскурсоводы. Он молча кивнул и пошел вперед, и Робин с облегчением увидела, что он отвлекся. Может быть, увидев, насколько обветшал дом, он потеряет интерес к этой архитектурной диковинке, и они вернутся в Бостон. Но сейчас нужно воспользоваться своим пребыванием здесь и осмотреть Броган-Хаус еще раз.

Робин обошла дом, и ей стало грустно от того, что она увидела. Считалось, что в нем регулярно проводят уборки, но везде лежал толстый слой пыли, все выглядело обшарпанным и неухоженным. Мебель была отнесена на хранение, и на стенах были видны контуры, оставшиеся от четырех больших портретов. Повсюду царил дух запустения. Они перешли в бальный зал с высоченным потолком, занимавший добрую половину переднего крыла. Их шаги по паркетному полу возвращались эхом, напоминая ей, что, кроме нее и Стюарта, здесь никого нет. Она старалась не смотреть ему в глаза, рассказывая об этом доме. И почти бегом повела его через весь зал в маленькую освещенную комнату.

Здесь, во всяком случае, оказался ковер, заглушавший их шаги. Но было кое-что еще. Возле стен стояло несколько оставленных кресел, укрытых чехлами. Холодной, черной дырой зиял камин. В слабом свете единственной, висевшей под потолком лампочки комната выглядела заброшенной.

— Здесь так безжизненно, — заметил Стюарт. — Как в пустой игровой комнате. Сюда бы больше света!..

Подойдя к окну, он раскрыл длинные ставни. Пыльные лучи уходящего солнца полились в комнату. На мгновение Робин увидела комнату, какой она когда-то была: здесь собирались все домочадцы, туда-сюда сновали слуги, словно играя в огромном спектакле жизни, — визиты, обручения и помолвки, поздравления. Эта комната все еще хранила величие предназначения, несмотря на потерянный вид.

— Что там? — спросил Стюарт, показывая в сторону двери.

— Музыкальный салон.

— Стоит взглянуть.

Огромный рояль, казалось, занимал всю маленькую комнату — единственное, что осталось из всей мебели. С нескрываемым удовольствием Стюарт поднял крышку и пробежал по клавишам несколько октав.

— Хм! Нужно настраивать.

Однако он стал играть. Робин не знала, что ожидала услышать, но только не нарастающе мягкое звучание обманчиво тонкого ноктюрна Шопена. Стюарт играл удивительно хорошо, с полным ощущением нежности мелодии.

Это была пробуждающая, внушающая почти суеверный, необъяснимый страх пьеса. Медленный темп. Аккорды лениво сменяли друг друга от одной минорной клавиши к другой. Музыка словно обнимала, наполняя слабым, но ясным ощущением страстного желания. Робин осознала, что он снова плетет свою паутину, только в этот раз он ее не касался.

Стюарт неожиданно прекратил играть.

— Неплохой инструмент. Но требует чуть-чуть внимания.

— Это был Шопен!

— Ты удивлена? С пяти лет меня обучали игре на фортепиано. Мои родители свято верили в музыкальное образование, — пояснил он.

— Но вы играли так красиво! А я-то думала, ваше пристрастие — рок-н-ролл.

— Да, но я все еще занимаюсь и классикой… — Он пожал плечами. — Не могу бороться со старыми привычками.

«Еще бы! Разве легко избавиться от привычки волочиться за каждой свободной женщиной, попавшей в поле зрения?» — недобро подумала Робин. Снова принявшись осматривать дом, она задумалась о Стюарте. Очевидно, что быстрая езда на автомобиле и такой же стремительный стиль жизни были только одной стороной этого человека. Такое великолепное исполнение музыки Шопена требовало нечто большего, чем просто рутинная практика.