Вечером Фифина ушла в гости, Элиза уселась в кресло с книгой в руках. От зноя и духоты не было спасения нигде, даже в собственном доме.

– Что с вами? – встревоженно спросил Мэт, приехавший за Элизой. Он помог Элизе занять место в экипаже, и они поехали.

– А что со мной?

– Ну, я не знаю. Вы какая-то замкнутая. Может быть, даже чем-то расстроенная.

– Да, возможно…

Через полчаса экипаж благополучно пересек реку и стал лавировать среди толчеи фургонов, телег, кебов, которыми правили раздраженные жарой и всем на свете возницы.

Как всегда, с замиранием сердца Элиза любовалась бурным кипением жизни на улицах, примыкающих к реке. Она думала о том, что это и есть мир Риордана Дэниелса – мир, созданный не Господом Богом, а деньгами и коммерцией. А она, Элиза Эмсел, находится на самой его окраине, и ей нет доступа к заветным вершинам!

– Мэт, – воодушевившись, воскликнула Элиза. – Знаете ли, я подумала и решила, что шляпный магазин – это совсем не то, что мне нужно.

От неожиданности Мэт чуть не выронил вожжи из рук.

– Я полагал… Вы так настойчиво добивались этого, брали у меня уроки бухгалтерии… Вам не нравится ваше дело? Элиза! Откровенно говоря, я всегда считал ваш шляпный бизнес пустой затеей. Я вообще не хотел, чтобы вы работали. Выходите за меня замуж, Элиза. Дорогая, давайте поженимся!

Элиза не в первый раз выслушивала его предложение и потому с легкостью ответила «нет».

– Вы прекрасный человек, Мэт, но дело, в том, что я не испытываю по отношению к вам того чувства, которое…

– Знаю, знаю. – Он печально вздохнул. – Вы еще не решились. Ну что ж, я готов ждать сколько нужно. А пока давайте получать удовольствие от нашей прогулки. Может, поедем в Линкольн-парк? Тамошние пруды великолепны в октябре.

– Очень хорошо, – с удовольствием согласилась Элиза, радуясь тому, что и в этот раз удалось избежать разговоров по поводу замужества. Мэт очень надежный и предупредительный кавалер, но он совсем не знает ее, ему неведома настоящая Элиза, думающая о вещах гораздо более интересных и важных, чем Линкольн-парк с его тихими озерными заводями, черную гладь которых бесшумно рассекают стаи белых лебедей.

Ей снился высокий брюнет, одетый во все черное, мчащийся на головокружительной скорости в экипаже по улице не разбирая дороги. Его коляска поднимала клубы пыли, которая мешала дышать, забиваясь в глаза, нос, легкие.

Задыхаясь, Элиза стала беспокойно метаться по кровати и наконец проснулась. Ее охватило странное, неприятное предчувствие; не понимая, откуда взялась тревога, Элиза зажгла газовый рожок и посмотрела на часы.

Странно. Час ночи. Что же разбудило ее? Сон отлетел прочь. По округе разносился колокольный звон, настойчивый и взывающий о помощи.

Элиза протерла глаза. Они воспалились и болели, казалось, едкая пыль из ее сна каким-то неведомым образом проникла в явь и запорошила лицо.

Шло время, но колокол не смолкал, напротив, его зов становился все более требовательным и тревожным. Элиза почувствовала, как в ее сердце вошла тонкая игла страха. С каланчи оповещали о пожаре.

В течение долгого засушливого лета население Чикаго так часто просыпалось по ночам от этого звона, что он давно уже стал привычным.

Но на этот раз в глухих ударах колокола Элиза распознала предвестие гибели, зловещее возвещение о смерти. В следующий миг, буквально через минуту, она почувствовала, как задыхается от дыма, а вовсе не от привидевшейся «о сне пыли, и бросилась к окну.