Я подошла к Саре, чтобы посмотреть, как у нее дела. Она на минуту перестала печатать, подняла голову и сказала, что одежду Попса забрали в лабораторию.

Анна Бартольди все еще отвечала по горячей линии, сидя все за тем же угловым столом в убойном отделе. Она встала и прошла мимо меня к автомату, чтобы взять содовой.

— Поедим?

Я махнула Саре, и мы втроем направились по коридору к автомату за газировкой, прихватив по дороге по куску полуостывшей пиццы.

— Люди все звонят? — поинтересовалась я у Анны.

— Уже больше трехсот пятидесяти звонков. Четыре женщины заявили на мужей, а еще шесть подозревают своих приятелей. Завтра будет потише, как только станет известно, что у нас уже есть подозреваемый.

Я отложила пиццу, взяла банку содовой, и тут меня позвал Мерсер. Я вернулась в комнату для опознаний, где он пудрил детской присыпкой «Джонсонс» головы подставных помоложе. Мерсер велел мне встать и смотреть на них через стекло, чтобы сравнивать с теми участниками процедуры, которые были старше.

— Так гораздо лучше, Мерсер. Давайте не будем больше терять время.

На опознание детективы Петерсона привели четырех человек. Один был студентом-третьекурсником из «Минуита», который до часа ночи занимался в библиотеке на шестом этаже, поблизости от офиса Доген, именно в те сутки, когда произошло убийство. Две женщины были уборщицами из ночной смены, а последняя — санитаркой, которая по ночам тайком бегала в помещения колледжа, чтобы позвонить по телефону из приемной и поболтать с приятелем.

Я встала у стены в затемненной комнате, из которой свидетели производили опознание, а Мерсер с Маккабом стали по очереди заводить сюда людей. Студент-медик и медсестра не опознали никого. Но обе уборщицы, которые прибирались в профессорских кабинетах каждую ночь, опознали мужчину, который называл себя Попе.

Я вышла из комнаты и велела Майку по очереди привести обеих ко мне в кабинет Петерсона.

Достав новый блокнот, я написала дату и время — 23.45. Личные данные свидетельниц уже записали детективы, проводившие опрос в больнице, поэтому я просмотрела ксерокопии и выяснила, что Людмила Граскович и Грасиэла Мартинес должны были убираться в кабинетах на пятом и шестом этажах «Минуита».

Обе женщины были иммигрантками — Людмила из Польши, Грасиэла — из Доминиканской Республики. Первая проработала в Медицинском центре три года, а вторая — шесть месяцев. После убийства Доген Людмила попросила перевести ее в дневную смену, а Грасиэла вообще уволилась. Они знали Доген в лицо, так как она часто бывала в офисе в их смену — с полуночи до восьми. Но ни одна с ней не общалась, потому что у них были четкие инструкции — не входить в кабинет доктора ночью. Она не любила, когда ей мешали во время работы с книгами или бумагами, поэтому ее кабинет всегда убирали днем или тогда, когда дверь была открыта. Она не любила, когда вторгались в ее владения, и терпеть не могла, когда кто-то трогал ее папки.

У Людмилы был сильный акцент, расплывшаяся талия и толстые лодыжки. Ее грудь вздымалась, когда она старательно отвечала на вопросы, и после каждого ответа она осеняла себя крестом. Да, за последнюю неделю она часто видела человека под номером "4". Несколько раз он пытался с ней заговорить, но она не поняла его. Она пришла на работу в половине двенадцатого в понедельник вечером и встретила этого человека на лестнице между пятым и шестым этажами.

Нет, в его облике не было ничего необычного, и одежда была нормальная. Но вообще-то она всегда старалась не смотреть на него, поскольку не раз сообщала охране, что он шастает по колледжу после закрытия. Еще одно крестное знамение, еще одно пожелание «земли пухом» доктору Доген, и больше Людмиле добавить было нечего.