Господи, когда его самооценка поднимется хотя бы на мой уровень?

— Дамиан, я же говорила, что я тебя… что ты мне нравишься. — Куцо как-то получилось. Может, еще раз попробовать? — В смысле…

Но Дамиан берет меня за руку, сжимает пальцы и улыбается — грустно так, что у меня сердце удар пропускает.

— Не надо. Не надо, Виола. Просто… Знай, что я все равно всегда буду с тобой рядом — пока не прогонишь, конечно.

— А, — усмехаюсь я. — То есть ты меня сейчас специально злишь? Чтобы прогнала? Так вот — не дождешься! Я свою настоящую любовь так просто не отпущу!

Дамиан в ответ только улыбается и снова целует мою руку. Но я вижу, все еще вижу в его глазах — глубоко-глубоко, но оно там есть — недоверие.

Знать бы еще, как его переубедить? И… почему это простое «я тебя люблю», оказывается, так сложно сказать?

Дома, в своей комнате, я долго и пристально смотрю в зеркало. Мне все еще странно видеть в нем красавицу — сквозь флер, конечно. Да, раньше после полуночи я тоже становилась красива. Да, после лягушачьей кожи эта красота ослепляла. Но и вполовину не так, как сейчас.

Я трогаю золотистые длинные пряди — они волнами струятся по спине, плечам и высокой груди, очерчивают тонкую талию и крутые бедра, и дальше — к ногам, длинным и стройным, словно у балерины. Распущенные волосы достают до пола — с непривычки я уже раз сто запутывалась в них, просыпаясь, или садилась, подстилая под себя вместо диванной подушки. Жидкое золото — и отрастают мгновенно, стоит их немного подровнять. Хотя чего там, они и так ровные. Но я бы хотела покороче…

А еще глаза — не мои, чужие, темно-синие, при определенном освещении даже фиолетовые. Не мои губы, совершенные и изгибом, и розово-алым цветом. Черты лица: идеально-ровный нос такого размера, словно его рассчитывал скульптор — и не раз, а как минимум сто. Острые скулы, ямочки на щеках, и кожа — лепесток розы.

Девушка в отражении прекрасна каждой черточкой — но это не я. Точнее, я — но где-то там, в глубине чудесных фиолетовых глаз. Глубоко-глубоко. Мне странно признаться, но я уже тоскую по своей жабьей внешности — ведь зеркала даже здесь, в моем родном мире, даже сквозь дымку флера всегда показывают меня настоящую. Красавицу. И это настолько не похоже на мое восприятие себя, что хочется кричать — но даже кричит эта красавица иначе. И голос у нее другой. Другое все.

Забавно: меня расколдовали, а я чувствую себя проклятой сильнее, чем когда-либо.

Закрыв глаза, я представляю рядом с этой красавицей Дамиана, и у меня екает сердце — от ревности.

— Что, принцесса, красота не принесла тебе счастья?

Я открываю глаза и стремительно оборачиваюсь. Это странно — не такие чувства должен вызывать бесцеремонно развалившийся у меня на постели юноша, — но да, я чувствую облегчение.

— Габи! Сколько лет, сколько зим!

— Ровно месяц, принцесса. Прикройтесь. — Мне на руки падает бархатный темный плащ, пахнущий апельсином. Фыркнув, я игнорирую его и тянусь за снятым было халатом. Кто знает, кому этот плащ принадлежал раньше?

— Габриэль, я тебе, конечно, рада, но можно ты в следующий раз постучишься и спросишь разрешения войти?

Сногсшибательный брюнет у меня на кровати поворачивается на бок, улыбается и становится очень похож на огромного кота. Того, Чеширского.

— Я демон, принцесса. Мне положено возникать из ниоткуда.

— Протестую. Ты можешь возникнуть из ниоткуда, спросив разрешения.

Габриэль тихо смеется. Но смех быстро замерзает у него на губах, и взгляд становится тоже морозный, а еще почему-то требовательный.