Я не знал, что сказать. Эти несчастные люди и так прошли через многое. Я не должен был умножать их страдания. Я молчал, выпуская дым через нос.

— Мой муж — несчастный человек, мистер Ровен, — услышал я голос женщины.

Я растерянно посмотрел на нее.

— Каждый день он медленно умирает на моих глазах. Он не может реализовать себя.

Я понял, что она имела в виду, но мне было не ясно, куда она клонит.

— Чем я могу вам помочь, миссис Леви? — с надеждой спросил я. — На мою шею уже наброшена петля.

— Боб знает о личных и профессиональных делах Мэтта Брэйди больше, чем кто-либо на свете, — сказала она, наблюдая за моим лицом. — Если бы вы предложили ему работу, он бы здорово помог вам.

— Он может получить ее в любой момент, — заявил я. — Но я не в силах заставить его. Вы сами только что объяснили мне причину.

Она посмотрела на мою сигарету.

— Он не знает, что я поехала за вами. Я сказала, что отправилась на рынок. Сейчас я вернусь домой и расскажу ему о нашей беседе. О том, что теперь вы знаете правду. Он придет к вам.

— Думаете? — спросил я, ощущая рождение новой надежды.

Она вылезла из машины и замерла на дороге. Ветер трепал волосы миссис Леви, и они закрывали ее лицо.

— Я заставлю его пойти, мистер Ровен, — сказала женщина. — Плевать на последствия. Я не хочу быть причиной его медленной смерти.

Она села в «форд» и развернулась. Я увидел выведенную на машине надпись: «Собачье пристанище».

Миссис Леви помахала рукой. На ее лице было выражение твердой решимости.

Я посмотрел в зеркало заднего обзора. «Универсал» почти исчез в клубах поднятой пыли, затем он скрылся за поворотом.

Стрелки на приборном щитке показывали почти четыре часа. Я повернул ключ, нажал кнопку стартера.

После негромкого урчания мощный мотор завелся. Я включил скорость и тронулся с места. Чтобы поспеть на пятичасовой коктейль Элейн, мне следовало спешить.

За четыре дня наш роман стал сенсационной новостью, оказался в центре всеобщего внимания. Нас видели на модных выставках, в самых фешенебельных ресторанах. Люди поворачивали головы в нашу сторону, разглядывали нас с открытыми ртами, перешептывались с многозначительными улыбками.

Элейн держалась бесподобно. Она не опускала глаз, шагала с высоко поднятой головой. Если она и слышала чьи-то слова, то не подавала виду. Если ей и было больно, то она скрывала это от меня. Чем больше я наблюдал за ней, тем сильнее она мне нравилась.

Я пытался объяснить Мардж, что я делаю, но она не желала меня слушать. Даже Джини смотрела на меня косо. Они обе словно не замечали моего присутствия. Даже отец не поверил мне.

Газеты донесли новость до всех людей, кроме того человека, которому она предназначалась. Каждое утро мы задавали друг другу один вопрос — есть ли вести от Мэтта Брэйди? И каждое утро ответ был одинаков — нет.

Но в среду, позвонив утром Элейн, я понял, что лед тронулся.

— Мне звонила тетя Нора, — сказала она.

— Кто это? — спросил я.

— Жена дяди Мэтта, — удивленно пояснила Элейн.

— Яне знал, что он женат. Никогда не слышал о ней.

— Тетя Нора — инвалид, — сообщила Элейн. — Она уже более сорока лет провела в инвалидном кресле. Она почти никогда не покидает дома.

— Что с ней?

— Через год после их свадьбы ее ноги и бедра были раздроблены во время автокатастрофы, — ответила Элейн.