Подойдя к одной из келий, Эймерик непроизвольно посмотрел по сторонам и только потом толкнул дверь. Внутри было темно. Он вернулся в коридор с закопченными стенами и взял зажженный факел. Закрепил его на единственном держателе в стене кельи. И снова огляделся.

Здесь стояла кровать, сундук и крошечный письменный стол. Непозволительная роскошь в монастыре, где монахи – и даже аббаты – должны были делить с братьями каждый миг своей жизни, в том числе отдых. Но члены нищенствующих орденов, доминиканцы и францисканцы, придерживались других правил. К тому же любой инквизитор знал тайны, груз которых ему приходилось нести в одиночку; привилегией иметь собственную келью пользовался даже Эймерик, который и вовсе жил за пределами Альхаферии, в небольшом монастыре на берегу Эбро. Для него было невыносимо с кем-то делить свою комнату. Он до сих пор с ужасом вспоминал о большом общежитии, где бок о бок соседствовал с другими во время послушания.

На письменном столе Эймерик сразу увидел нужные бумаги. Быстро пробежал их глазами. Свидетельства на латыни и на каталанском языке целиком и полностью подтверждали его назначение преемником отца Агустина; недоставало только папской печати. Там же лежали буллы, представлявшие собой рукописные копии актов, которыми понтифики прошлого века определяли власть инквизиторов, расширяя ее до тех пор, пока она не лишилась всякого контроля. Кроме этого, среди бумаг оказалась инструкция, ни разу не упомянутая отцом Агустином в разговоре и озаглавленная «Епископский канон»; текст занимал несколько листков пергамента. Эймерик сложил ее вместе с остальными документами и спрятал свиток в маленькую сумочку, висевшую на шее, так как ремня он не носил. Потом вернул факел в коридор и стал спускаться по лестнице.

Даже сама мысль о том, что придется снова увидеть почти разложившееся тело великого инквизитора, была невыносима. Эймерик ненавидел любые формы проявления физических недостатков, а больше всего – болезнь, как свою, так и чужую. Заразившись чумой четыре года назад, он заперся в келье и отказался от какой-либо помощи. Ему было куда страшнее показать другим свои слабости, чем умереть. Шесть дней он ждал конца, сидя в углу и питаясь лишь хлебом и водой. Потом, когда лихорадка спала, вышел из кельи, как ни в чем не бывало, надменно выслушивая поздравления и приветствия. Эймерик знал: многие его ценят, но мало кто по-настоящему любит. Впрочем, он в этом и не нуждался.

На втором этаже ему навстречу вышел встревоженный декан.

– Отец Николас! Слава Богу, я вас нашел. Никто не хочет прикасаться к телу отца Агустина. Все боятся заразиться.

Эймерик раздраженно повел плечами:

– Это ваша забота. Пригрозите им, заставьте их, откуда я знаю? У меня своих дел хватает.

Лицо декана окаменело:

– Отец Николас! Вынужден напомнить, что вы мне подчиняетесь.

– Уже нет, – с неопределенной улыбкой ответил Эймерик. – Отец Агустин назначил меня своим преемником. Так что теперь вы подчиняетесь мне.

Изумленный декан хотел что-то ответить, но Эймерик уже бежал по лестнице, крепко придерживая у колен полы белой рясы. Новое назначение как будто придало еще больше достоинства осанке его долговязого тела, сделало жестче и без того суровые черты лица. Декан покачал головой и направился к собратьям, чтобы сообщить им новость.

Спустившись на первый этаж, Эймерик в нерешительности остановился перед коридором, ведущим к цистерне. Слова умирающего пробудили в нем желание посмотреть на этот гигантский колодец и, может быть, обнаружить следы таинственных находок, на которые намекал отец Агустин.