Первая верша, видно, зацепилась за корягу. Пришлось Енафе туда-сюда ее дергать. Вытянула — боже ты мой! Словно вершу силком рыбой набивали. Карпы, караси, белые, золотые. Кое-как перевалила вершу через борт, вытряхнула на дно лодки.

Другая верша подалась легко, и хоть бы рыбка в ней.

Обе верши поставила на свои места, поплыла к берегу.

Озеро было черное, как глаза ведуньи. Но Енафа не приметила в нем недоброе, а вот печали — безмерно. Минуло красное лето! Впереди непролазь, а там — снег и сон всей земли.

Енафа потрогала рукой живот. Улыбнулась. И увидала цветок! Белый, с золотой чашечкой в середине, а на дне той чашечки алая капля, как в яйце зародыш.

Засмотрелась Енафа на цветок, а лодочка мимо скользит. Енафа успела шест другой рукой перехватить, левую опустила в воду и коснулась-таки белых лепестков. А они — теплые!

Вода ледяная, воздух бодрый, а в цветке словно кровь играет.

За три раза Енафа рыбу перенесла в избу. Лесовуха ничуть тому не удивилась.

— Травку-то приметила?

— Какую?

— Росницу. Показывала тебе давеча.

— Не видела, матушка.

— Глаза-то человеку дадены, чтоб глядеть, — сурово сказала Лесовуха. — Вот тебе урок. Одна верша была без начинки — в ней и нет ничего, а другая с ресницей. — Снова показала цветок. — Вот он каков! Ты так гляди, чтоб во всю жизнь не запамятовать. Таких, как я, может, и не осталось уже на белом свете. Всех извели. А без нас люди забудут сильную траву. Прока не ведая, за одну красоту повыдергают да и переведут. Уже и ныне за сильной травкой ноги бьешь-бьешь… Помяты леса, потоптаны. Сильная трава на свободе любит расти, чтоб за сорок верст от нее человечьего духа не было!

Возились с рыбой. Большую, присолив, на бечеву да на солнышко, вялить. Мелочь пошла в котел, средняя — на сковородку.

Енафа нет-нет да и выглянет из дому. Лесовуха всякий раз усмехалась, но головой покачивала одобрительно. И когда притомленная ожиданием Енафа села на лавку, прислонив голову к стене, старуха, хихикнув, сказала:

— Чего расселась-то? Встречай!

Выбежала Енафа из дому — никого. Ушки насторожила по ветру — будто ветки хрустят.

— Встречай, встречай! — сказала Лесовуха, выходя на крыльцо.

Енафа нерешительно пересекла двор.

— Слегу-то сними! — крикнула Лесовуха. — Не один идет.

Енафа послушно сняла слегу, окинула взглядом поляну — никого! Повернулась жалобно к Лесовухе, а та — в избу.

И тут вышла на поляну красная крупная корова… в лаптях. Енафа попятилась, а за коровой — Савва.

Замахал издали рукой:

— Принимай, хозяйка!

— Корову купил! — Слезки так и сверкнули. — Милый! О нас ведь твоя печаль была!

Енафа прижалась к Савве, а корова, зайдя за изгородь, глядела на свою новую хозяйку, участвуя в семейной радости.

2

Савва косил все еще зеленую, живую среди бурой осенней умершей травы спасительницу осоку. За неделю, работая рьяно, без роздыха, он припас-таки корове на зиму хоть и не лучшего корма, но — быть бы живу.

Зима где-то заплутала, и Савве ее задержка пришлась кстати. Теперь он вышел покосить вольно, не подгоняемый крайней нуждой. Притомился — отдохнул. Вершиной в ручей лежало сломанное ветром дерево. Савва сел на него верхом, а потом и лег. Когда кровь поутихла, почувствовал вдруг незнакомое, непонятное беспокойство. Завертел головой и ничего нового для себя не увидел.

Лес, болото, ручей.

Еще более обеспокоился, зорко прошелся глазами кругом себя, ожидая увидеть зверя, — и опять ничего.