— «Преподобный Федор Студит родился в 758 году в Царьграде, — прочитал наконец Борис Иванович. — Отец его Фитин был сборщиком царских податей. В ту пору злочестивый император Константин Копроним увлекся ересью иконоборцев…»

— Страшно быть царем! — сказал Алексей Михайлович.

— Отчего же?

— Да вот видишь. Копроним. Я помню, он царствовал больше тридцати лет, а всего и нацарствовал — «злочестивый».

— За гонительство!

— А как царю без гонительства прожить? Терпишь-терпишь… Вон мои толстобрюхие думцы! Россия на войну встает, а они, вместо того чтоб полки готовить, по углам шепчутся… Им бы только спать да жрать, прости господи! Шляхта польская православных украинцев истребляет по одной злобе, а толстобрюхи мои и слышать про то не хотят. Не только ум проели, но и — совесть… Истопник руку топором посек, и то горестно и страшно, а тут тысячи гибнут…

Борис Иванович отложил книгу.

— Побольше умных людей надо около себя держать. Родовитым ничего, кроме спеси их, не нужно, все у них есть.

— Им и на царство начхать! — рассердился Алексей Михайлович. — Начхать, начхать! Без местничества ни одно дело не обходится.

Борис Иванович, согласно кивая головой, сказал:

— На дворян взоры свои обрати. Дворяне царю служат ради правды и душевного призвания. В том их жизнь — царю служить. Наград великих за службу они не имеют, им уж одна ласка царская — награда.

— Есть у меня на примете такие люди, — сказал государь. — Я уж про то думаю. С нашим боярством в пух и прах провоюешься.

— Ты псковского дворянина Ордина-Нащокина возьми на службу. Он во Пскове во время бунта ловко управлялся, — посоветовал Морозов.

Пообедали вместе.

После обеда соснули. И тут приехала гостья, Федосья Прокопьевна со своим сынком. Для того и приехала, чтоб показать Борису Ивановичу племянника — его надежду и радость, наследника всех богатств и владений обоих Морозовых, и Глеба, и Бориса.

Царь пожелал поглядеть отпрыска.

Мальчика привели Анна Ильинична и Федосья Прокопьевна.

Одет он был в льняную белую рубашку. Из украшений — красный шнур на швах и речной жемчуг вокруг ворота.

Вошел, перекрестился на икону. Поднимая руку, полыхнул алыми шелковыми клиньями под мышками.

«Как горихвостка!» — улыбнулся Алексей Михайлович.

Мальчик, помолившись, подошел к государю, поклонился, коснувшись рукой пола. Постоял, разглядывая нарядного человека большими грустными глазами, потом кинулся со всех ног к дядьке, прыгнул ему на руки, и оба они засмеялись, счастливые, знающие какую-то особую, им только ведомую тайну.

Государь, улыбаясь, подошел к свояченице, троекратно облобызал и несколько растерялся перед Федосьей Прокопьевной. В глазах у нее сверкнула насмешка, и он, снова рассмеявшись, взял ее за плечи и поцеловал, чувствуя и на своих щеках легкие счастливые поцелуи.

— Каков сынок-то! — сказал государь. — Сначала Богу, потом царю и — прыг к дядьке на руки.

Подошел к мальчику, погладил рукою по щеке.

— Расти большой — царю в помощь.

От Морозова Алексей Михайлович поехал к своим сокольникам. Мысль озарила.

6

Верховный подьячий сокольников Василий Ботвиньев встретил государя доброй новостью.

— Вешняка неделю назад пускали в Хорошеве.