Последнее большое и явное дело за день — разговор с нежинским полковником Иваном Золоторенко. И пришел Иван с братом Василием, с есаулами и старшиной, жаловался на яблонского воеводу Василия Борисовича Шереметева, который задержал и держит в тюрьме пятьдесят нежинских мещан, приняв их за литовских людей. К боярину Шереметеву и к царю тотчас при Золоторенках были написаны грамоты.

Вот и все дела.

— Как все?! — Василий Васильевич даже подскочил на лавке.

— Что изволите?! — испугался слуга. — Все готово, можете почивать.

Боярин встал, перекрестил лоб на икону, пошел в постель. Ложась, думал о своем испуге. Чуть было не запамятовал о письме князя Федора Семеныча Куракина. Куракин сообщал, что 18 января пришел в Путивль и ждет, когда соберутся из городов солдаты, а как соберутся, он тотчас отправится в Киев на воеводство.

То был ответ на письмо самого Бутурлина и на письмо Хмельницкого, торопившего с присылкой царского войска.

Это войско — подтверждение на деле переяславского договора о воссоединении. Может, и в поляках, напавших на Шаргород да и на другие города, прыти поубавится.

Одеяло было на лебяжьем пуху, легкое, ласковое, теплое.

Василий Васильевич закрыл глаза. И тут за дверьми затопали, зашумели, дверь отворилась.

— Василий Васильевич! — Со свечой в руках вошел дьяк Ларион Лопухин. — Не пугайся — с радостью! С радостью! Артамон Матвеев приехал с царским приказом: выезжать тотчас.

Василий Васильевич сел, замахал руками:

— Федька! Микешка! Одеваться, собираться! Да скорее, скорее! Государь зовет!

Дали свет, боярин надел парадные одежды.

Явился окольничий Иван Васильевич Олферьев, собрались всяческого звания посольские люди, и вот тогда, сияя улыбкой, высокий, в новой, даренной царем шубе, в комнату вошел сеунщик Артамон Сергеевич Матвеев с царской грамотой в руках.

В той грамоте все слова были ласковы, а последние и совсем сладки как мед. Писал государь: «А как, аж Бог даст, приедете к нам к Москве, и мы, великий государь, за ту к нам, великому государю, вашу службу и за раденье пожалуем вас нашим государским жалованьем по вашему достоинству».

Часу не прошло, а посольский громоздкий поезд, снарядившись на диво скоро и легко, вышел из Нежина.

Ночь была мягкая, но звездная.

Василий Васильевич вдруг вспомнил: в его московских деревеньках крестьяне 1 февраля мышей в скирдах заклинают.

И примету вспомнил: если ночью 1 февраля звезд много — зима будет долгая.

19

Алексей Михайлович сидел за счетами, то и дело заглядывая в тетрадь и откладывая направо и налево нужное количество костяшек. Счеты и впрямь были костяные — из «рыбьего зуба», каждая белая кость в виде горностая, а черная — в виде мышки. Считал государь личные свои деньги, потраченные на поминовение молодого князя Михаила Одоевского.

— «В сорочины дано двумстам человекам, — читал царь в черновой тетрадочке и откладывал на счетах сумму, — двадцать рублев, по гривне на человека… Того же дня на милостыню тысяче человекам — по алтыну. Деньги взяты из Казанского дворца. Из казны Большого дворца взято десять рублев на калачи. На рыбу, шти, на тысячу блинов, на три ведра вина да на три ведра меда…»

Государь, щелкая костяшками, считал потраченные деньги, аккуратно вписывая в чистовую тетрадь дважды проверенную сумму.

— «Да от меня тысяча пирогов с маком, на едока пирог…»

В комнату вошла царевна Ирина Михайловна.

— Великий государь!

— Ирина! Голубушка! — живо обернулся Алексей Михайлович, закрывая тетрадочки.