— Алеша, у Марьи Ильиничны…

— Что?! — Глаза стали испуганные, вскочил.

— Да ничего! Ничего!.. Схватки начались.

— Схватки! — ахнул государь. — Повитух, лекарей звали, что ли?

— Всех звали.

— Господи, не прогневись за грехи мои! Господи!

Вместе с Ириной Михайловной упали на колени перед образами. Но горячая молитва царя не успокоила.

— Иринушка, я к вам, — жалобно сказал.

Царевна взяла его под руку, повела на женскую половину дворца. Он шел, улыбаясь встречным людям, приговаривая шепотом:

— Помолитесь за меня!

В Ирининой светлице сел на лавку возле печи. Ему стало жарко, но он терпел. Догадливая Татьяна Михайловна принесла квасу.

Алексей Михайлович, благодарно кивая головой, выпил кружку до дна и держал ее в руках, не зная, куда деть.

Татьяна Михайловна взяла у него кружку, дотронулась рукою до плеча:

— Братец! Не впервой же Марье Ильиничне.

— Не впервой! — словно бы спохватился Алексей Михайлович. — Не впервой!

И жалобно посмотрел Татьяне Михайловне в глаза:

— А все-таки боязно.

Поднялся, всех расцеловал.

— Помолитесь… за нас с Марией.

— Братец! — потянулась к нему Татьяна Михайловна и вдруг взяла с блюда и подала ему… морковку. — Погрызи, сладкая. Точь-в-точь как мама покупала нам по дороге… Помнишь?

— Помню, — сказал Алексей Михайлович, принимая морковку. — Помню.

Торопливо вышел из палат.

Пробрался в баню.

Банщик, увидев перед собой царя, всполошился:

— Сегодня, государь, не топлено!

— Вот и хорошо, — сказал ему Алексей Михайлович. — Я тут посижу у тебя, а ты в предбаннике будь — никого не пускай… Кваску принеси. С анисом.

В бане было тихо и пусто.

Полы сухие, белые.

Государь сел на лавку возле окна, но свет мешал ему. Тогда он ушел в дальний темный угол. Сесть было не на что, и, постояв, Алексей Михайлович вздохнул и сел на пол. И снова вздохнул. На полу было и удобно, и покойно.

Вспомнил вдруг своего второго дядьку. Первый-то, Борис Иванович Морозов, был для него светочем, источником истины, высшей справедливостью, а второй, Федор Борисович Долматов-Карпов, — человек воистину ласковый, никогда ни с кем не местничавшийся, никому ни в чем не заступивший пути, был маленькому царевичу, а ныне царю вроде добряка домового. Для слез своих детских Алеша находил места самые укромные, а утешителем ему чаще всего был второй дядька. Найдет, погладит, пошепчет хорошие слова и обязательно угостит вкусным: черносливом, репкой…

Алексей Михайлович вспомнил о моркови, зажатой в руке. Принялся грызть.

И тут — о чудо!

Дверь отворилась, и вместе с банщиком в баню заглянуло круглое красное лицо Долматова-Карпова.

— Где же государь-то? — испугался банщик.

— Тут я! — откликнулся из своего угла Алексей Михайлович.

— Государь! — воскликнул Долматов-Карпов, раскрывая объятья. — Батюшко! С сыном тебя, батюшко!

Алексей Михайлович встал, на дрожащих ногах подошел к Федору Борисовичу, припал к его широченной груди и расплакался.

20

Крестили младенца по обычаю, через семь дней после рождения, 12 января. На двенадцатое в святцах святые: Савва, Мартиниан, Мертий, мученик Петр Авессаломит, нарекли же царского дитятю во имя Алексея — Божьего человека, в честь родного отца.

Крестины совершались в Успенском соборе.