Слушали Никона затаив дыхание.

Воодушевясь, он приказал зачитать ему приговоры по делам воистину государственным, ради которых и собиралась Дума.

В Москву прибыл киевский войт Богдан Самкович с бургомистром. Ударили государю челом о подтверждении магдебургских прав и прочих привилеев города Киева. Все это было пожалованьем польских королей. Однако киевские старосты и каштеляны не очень считались с королевскими грамотами. Земли у города отнимали в пользу замка и католических монастырей, мещан заставляли давать корм войску, гоняли в извозы… Были у киевлян и особые просьбы: на устройство трех ярмарок в году, на варение меда для вольной торговли дважды в год под большие праздники, причем весь воск поступал в церкви на свечи и на пропитание нищих. С подобным челобитьем к государю обращался город Переяслав во время посольства Богдановича и Тетери. Государь город пожаловал, подтвердил и магдебургское право, и прочие привилеи.

Поэтому Боярская дума по всем статьям киевских челобитчиков, кроме двоих, сказала: «Быть по-прежнему», и Никон приговор Думы утвердил без замечаний, согласился он и с отказами. Киевские мещане, ввиду разорения города нашествием Радзивилла, просили на десять лет освободить их от ежегодного взноса в казну воеводы. Сумма взноса равнялась трем тысячам злотых. Дума и Никон сказали — нет. Не были возвращены городу земли, захваченные казацкой старши́ной.

— Нелепая статья, — сказал Никон недовольно. — Умные люди, а понятия никакого. Кто же будет ссориться с казачьим войском во время войны? Вот уж воистину — всяк печалится о той рубашке, что ближе к телу.

Дела были закончены. Никон встал, благословил Думу.

— Помолимся о ниспослании победы нашему государю и всему русскому войску: «И даждь им сердце мужественно на сопротивныя враги, ангела светла посли им, врагом же страшна и ужасна, запинающа же и погоняюща, и сердце их расслабляюща, и дерзновение в бегство претворяюща. Аминь».

6

Никон укрылся в своем тайном жилище. Здесь, вдвоем с Арсеном Греком, они готовили церковный собор, держа в уме постановления Константинопольского собора, который, учреждая на Руси патриаршество, заповедал русским пастырям искоренение церковных новин.

Арсен Грек потрудился на совесть, выискивая в обрядах московской службы отклонения от службы греческой церкви. «Новин» набралось немало, и теперь, составляя для собора документ, Никон выстраивал «новины» по степени их предосудительности.

Арсен Грек сидел за столом, готовый записывать, что ему скажут, но Никон медлил, и верный его подсказчик пришел ему на помощь.

— Наиболее тяжкие искажения проникли в саму жизнь верующих, — осторожно сказал Арсен. — Двуперстие вместо истинного троеперстия, сугубая аллилуйя, чтение в символе веры «истиннаго»…

— Не-ет, — сказал Никон дрогнувшим голосом. Он стоял к Арсену спиной, и тот видел, как побагровела шея у патриарха. — Все, о чем говоришь, — истина, но волк пожирает овцу не за то, что она знает о нем правду, а потому, что он — волк. Без государя мы только овцы… Нет, с этим надо обождать.

Дотронулся рукою до чела, поглядел на ладонь.

— Жарко. Схожу напьюсь…

Вышел в сени, где стояли жбаны с квасом и медом.