«И ты бы, богомолец наш, сотворил и прислал тайно, никому не поведавше сию тайну…» Рука спешила вслед за горяченькими, только что осенившими царя мыслями.

Однако же отложил перо, перебежал спальню, открыл дверь.

— Федор! Ты не вставай, лежи. Письмо тайно отправь, чтоб про то знали — я да ты!

Убежал к столу.

«…Священного масла с великого четвертка в сосуде и воды с ног больнишних братий, умыв сам тайно, и воды ис колодезя Сергия-чудотворца, отпев молебен у колодезя, три ведра за своей печатию вели прислать, ни дня не мешкая».

Приготовив письмо, государь взял чистый лист и, подумав, расчертил его на четыре клетки, которые представляли четыре измайловских поля, и указал, где кому быть и что делать.

Написал — и в постель, чтоб завтра скорее наступило. Про бессонницу думать забыл.

В Измайлово царь приехал с царицею.

На краю поля стояли шатер, в котором разместилась походная церковь, и наскоро срубленные четыре избы: для царя, бояр, для попов и слуг. Но приезд был совершен втайне, из окружения — лишь Ртищев и Матюшкин да два попа, отцы Алексей и Михаил.

В шатре пели вечерню, всенощную, а рано поутру служили молебен уже под открытым небом, на поле.

После молебна началось освящение земли. На трех больших полях было поставлено по десяти мужиков, а на малом, четвертом, пять, «с вениками на жопе», как простосердечно указал царь. Мужики, обмакнув эти веники в святой воде, коей архимандрит Троице-Сергиевой лавры умывал ноги болящих монахов, прошли поля крестом, навсегда спугнув с них нечистую силу.

Царь с царицею смотрели на действо с высокого крыльца, вознесенного на крышу одной из временных изб.

— Славно потрудились, — говорил Алексей Михайлович, окидывая взором дивную осеннюю землю, золотую, пахнущую хлебом.

— Хозяин ты мой! — отвечала ласково Мария Ильинична. — Дай Бог тебе всякого умения и разума.

— А тебе дай Бог наследника родить! — Царь перекрестил царицын живот, и они троекратно облобызались.

Когда государь с государыней сошли с крыльца, Матюшкин, боднув головою синее небо, сказал как бы сам себе:

— Птица теперь валом валит.

— Да уж, коли мы в Измайлове, отчего бы с соколами не потешиться! — согласился Алексей Михайлович. — И царица будет рада на соколов поглядеть.

Матюшкин просиял, а Ртищев поскучнел. У Федора Михайловича было к царю одно московское дело. Патриарх Никон собственноручно смирял книжных справщиков Ивана Наседку и старца Савватия. Оба искали заступничества у царя. Но дело было не в том, что Никон поколотил справщиков, а в том, что готовилась к изданию книга «Следованной псалтыри» и патриарх приказал выпустить из нее статью о двенадцати земных поклонах при чтении великопостной молитвы святого Ефрема Сирина и статью о двуперстном крестном знамении.

11

Арсен Грек, соловецкий сиделец, был зван в Москву чуть ли не в первый день нового патриаршества.

Явившись пред очи Никона, Арсен с рыданием опустился наземь и облобызал патриарший башмак.

— Я тебе не папа римский! — сердито крикнул Никон, но не было в его крике осуждения, иное было.

Поднял с земли греческого монаха, обнял и сам отвел в палату, где хранились книги.

— Вот твое поле! — сказал. — Возделай и сними жатву. Озарила меня мысль, Арсений! Величавая мысль! — Никон пронзительно глянул Арсену в глаза и легонько подтолкнул к сундукам с книгами. — С тобою здесь трудится киевлянин Епифаний Славинецкий, а помощников сами наберите. Прежние справщики московские — лбы воистину каменные, от них проку мало.

— Благослови меня, святейший! — Арсен, пылая преданностью, встал на колени.