Никон благословил и, уходя, сказал:

— Поди к моему ключарю, возьми у него денег, чтоб ни в чем нужды не знать. Да рясу себе новую выбери, чтоб от старой тебе в нос тюрьмой не шибало.

В черной атласной рясе, с лицом северной льдины, кристальной от совершенства и непорочности, Арсений Грек вошел в келию справщиков, от которых несло луком, ржаным кислым хлебом, кислой шубой, и сами-то они были такие житейски русские, принюхавшиеся друг к другу, прижившиеся тут.

Арсен подошел к столу мирянина Силы Григорьева и увидел, что у него между двумя толстыми фолиантами стоит глиняная миска с молочной тюрей, а рядом, на тряпице, ломоть хлеба, недогрызенная луковица и щепоть соли.

— На каких языках читаешь? — спросил Арсен.

— По-славянски.

— А по-гречески можешь?

— Буквы знаю…

— По-польски он может, — сказал Иван Наседка. — А ты, милый человек, кем будешь?

— Я хранитель патриаршей библиотеки, и еще мне велено надзирать над вами, справщиками.

— Мы свое дело знаем, — сказал Наседка.

— На каких языках читаешь?

— А ты скажи, на каких надобно.

— Инок Евфимий, который с завтрашнего дня будет вашим товарищем, читает по-гречески, по-латыни, по-польски, по-еврейски.

— По-латыни туда еще сюда, а по-жидовски-то к чему знать? Жиды православию, что волки овцам.

— Для того надо знать древний еврейский язык, чтоб избавиться от невежества, которым столь кичатся, как я приметил, иные московские грамотеи… Окна отворите — дышать нечем.

И вышел.

— Носом-то как крутит! — крикнул ему в спину Наседка. — Грамотей. Беда, ребята! Черные вороны греческие по наши головы слетаются.

— Тише! — осадил друга старик Савватий. — Ничего дурного человек не сказал.

— А он и не скажет, он — сделает.

Арсен шел от справщиков и морщился: как избавляться от всей этой братии? Повыгоняешь — врагов не оберешься.

Он вошел в палату, где хранились книги, открыл сундук, стоящий в самом дальнем углу, достал охапку манускриптов, отнес их на стол у окна. Сел на тяжелый вечный стул, взял первую попавшуюся грамоту и — вздохнул. Со всхлипом вздохнулось.

То оттаяли слезы в заледеневшей груди, а оттаяв, накатились на глаза, и преломился в них свет горячими сверкающими звездами.

Привел Господь, через соловецкую каменную муку, привел-таки к сладчайшему делу Познания.

Не успел Арсен и одного столбца вычитать, прибежал Наседка. Морда красная, глазки оловянные таращит, в обеих руках листы.

— Ересь! Ересь! — завопил.

«Боже мой! Это же дикая свинья, — с ужасом смотрел Арсен на московского грамотея. — Ему бы еще клыки из пасти!»

Арсен молчал, но Иван Наседка не унимался:

— Ересь! Ересь! Тьма нашла на Россию! Господи! Да спаси же ты нас от греков и киевлян!

Надо было что-то делать.

Арсен встал, взял у справщика листы, стал читать, заткнув уши.

Листы были из новой, готовящейся к печати «Псалтыри» со статьей о замене двуперстного знамения на трехперстное.

Мысли у Арсена заметались. Троеперстие принято у греков, и, если оно появилось в новой «Псалтыри», — значит, на то воля Никона. Тотчас вспомнились его загадочные слова: «Озарила меня мысль, величавая мысль!»

— О какой ереси ты говоришь? — спросил Арсен, придерживая и голос, и само дыхание. — Троекратие принято во всем православном мире. И на Афоне, который в Москве почитают.

— «Стоглав»! «Стоглав»! Не замай! — кричал Наседка бессвязно.