— Поди, — сказала. — К самому, чай?

— Марковна! Да ты вспомни, далеко ли наше Григорово от его Вальдеманова? Перебрать всех, кто кому сват да кум, — небось еще и родня.

Анастасия Марковна молчала.

— Что раздумалась-то?

— Ох, Петрович! Уж очень большой он теперь человек.

— Да я его, как тебя, видел. Через стол не дотянуться было, а то облобызались бы.

— Ты с царем тоже лобызался.

— Потому и протопоп!

— Не потому, Петрович. Хорошие люди помогли — Неронов да Стефан Вонифатьевич. А Никон, сам говорил, морду от них теперь воротит. Ты вспомни, кого в патриархи царя просил!

— Просил Стефана, но сердцем желал Никона: кто-кто, а Никон наведет порядок. У него все эти попы Кирики, как мыши, запищат!

— Порядок нужен, — согласилась Анастасия Марковна, — разбаловался народ. До того все разбаловались, сами себя не почитают.

— То-то и оно! Голубушка, такие, как я, патриарху Никону очень даже нужны. Я ведь к нему сразу-то не полез в друзья… А теперь самое время поклониться. Никон за устройство церкви крепко взялся. Монастырь на Валдайском озере строит. Говорят, чудо света будет.

— Дай Бог! — поддакнула Анастасия Марковна. — Братья твои все на местах. Евфимий хоть и псаломщиком, но зато в церкви большой царевны Татьяны Михайловны. Многие попы с ним бы поменялись.

— Ладно, — сказал Аввакум. — Нас тоже Бог не оставит.

Утром он отправился на Новгородское подворье. Шагал широко, на людей поглядывал смело и строго. Увидел толпу, подошел.

Патриаршие стрельцы, поддавая кулаками в бока, тащили пьяного попа.

— Навуходоносоры! — вопил поп, и людям было жалко его.

— Молчи! — крикнул пьянчуге Аввакум. — Не позорь священства!

— Ох! Ох! — чистосердечно сокрушалась толпа. — Не одолеть нам, грешным, вина! Никак его не одолеть!

«Молодец!» — думал о Никоне Аввакум, шагая еще решительнее и тверже.

На подворье ему сказали, что патриарх переехал в Кремль.

Патриарший двор хоть еще и строился, но часть комнат была уже готова. Аввакум, может, с месяц всего и не был в Кремле, но сразу понял — что-то не так. И, только подойдя к Патриаршим палатам, сообразил — исчезла церковь Соловецких чудотворцев. Тут и екнуло в груди. Сколько Никон на Соловках-то жил! А церкви соловецкой не пожалел…

Перед дверьми стайкой промерзших воробьев поскакивали с ноги на ногу людишки. Оказалось, это прибыли на утверждение сельские попы. Таков был новый порядок: всякий поп, получая место, должен благословиться у самого патриарха.

— А что же вы на морозе-то?! — удивился Аввакум.

— Не пускают в сени, — ответили попы.

А один молоденький сказал:

— Я уж тут целый месяц стою. Никак очередь не дойдет.

— Никону про все эти дела надо донесть, разини! — Аввакум решительно распахнул дверь.

Тотчас к нему вышел монах. Глаза без цвета, лицо никакое.

— Ты зван патриархом? — спросил Аввакума.

— Нет! Я хочу…

— Хотеть здесь может только его святейшество. Выйди.

— Но я…

— Напиши, о чем просишь, и жди ответа.

Монах грудью шагнул на Аввакума, и тот, пятясь, отворил спиной дверь.

— Да что же это творится-то?! — крикнул Аввакум.

— Дверь закрой, холодно, — сказал монах, глядя на протопопа, но не видя его: незваный, ненужный патриарху человек — пустое место.