Монах грудью шагнул на Аввакума, и тот, пятясь, отворил спиной дверь.

— Да что же это творится-то?! — крикнул Аввакум.

— Дверь закрой, холодно, — сказал монах, глядя на протопопа, но не видя его: незваный, ненужный патриарху человек — пустое место.

Аввакум вышел на мороз, растерянно поглядел на священников. Хотел сказать им, а сказать было нечего. Пошел прочь из Кремля, но остановился, постоял, как обухом ушибленный. Повернул, кинулся к Стефану Вонифатьевичу.

Царев духовник, еще совсем недавно такой величаво-умиротворенный, выглядел подряхлевшим, его пошатывало. Выслушал Аввакума, хотел, видно, улыбкой обогреть, но улыбка получилась как у призрака — только поежиться.

— Неронов правду говорил. Неронов сердцем живет, а сердце, сам знаешь, — вещун. Подождать надо. Это искушение властью. Натешится — пообмякнет. Государю я о тебе скажу. Но не теперь. Теперь нельзя, у государя и без нас забот много.

Стефан Вонифатьевич виновато поморгал седенькими ресничками.

— Ты с лица, что ли, спал? Не хвораешь ли?

— Молодой еще, чтоб хворать.

— Верно, молодой. Не научился терпеть. А я вот — старый, на покой хочу от всего. Сойдет нынешняя горячка, в монастырь уйду.

— Какая горячка? — не понял Аввакум.

— Ходишь в царев дом, а спрашивать не отучился. Здесь без спросу понимать надо.

Аввакум поклонился, повернулся, ноги были тяжелые, на плечи давило.

Стефан Вонифатьевич не остановил его, не окликнул.

2

17 декабря 1652 года по указу государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси боярин и оружейничий Григорий Гаврилович Пушкин, думные дьяки Михайло Волошенинов и Алмаз Иванов приняли на Казенном дворе посланников гетмана Богдана Хмельницкого и всего Войска Запорожского Самойла Богдановича с товарищами.

Самойло Богданович сказал на том приеме:

— Прислали нас к царскому величеству гетман Богдан Хмельницкий и все Войско Запорожское. Нам велено бить челом, чтоб царское величество над нами, православными людьми, умилосердился и велел принять под свою государеву высокую руку. Под королевскою рукою мы быть больше не хотим, потому что полякам ни в чем не верим. Не хотим быть и под рукою иных иноземных властителей. Вот зачем нас прислали гетман и все Войско Запорожское. Вот нашему делу начало и конец.

Посланника спросили, не наказывал ли гетман говорить что тайным обычаем.

Богданович в ответ повторил:

— Вот нашему делу начало и конец.

Во время переговоров запорожцы объявили, что велено им было и ехать скоро, и возвращаться скоро. В Чигирин для переговоров присланы королевские комиссары. Хмельницкий же переговоры отложил до первого января, ожидая себе и всему Войску милости государя, что он, великий государь, примет Войско под свою руку и тем оборонит от неприятеля. Рассказали также, что к Богдану Хмельницкому писал гетман Великого княжества Литовского Януш Радзивилл, требует исполнения статей договора, заключенного под Белой Церковью, и велит казакам немедля присягнуть королю, не то пойдет войной на Украину. Казаки Радзивилловых угроз не боятся, не боятся и королевского войска, собранного под Сокалем. В Кракове, Варшаве, Люблине ныне случился большой мор, мор напал и на войско. Многие померли, а иные разбежались.

Боярин Пушкин обещал Богдановичу, что доложит о переговорах государю вскоре, но и сам был удивлен, когда его в тот же день позвали на Верх.

Алексей Михайлович выслушал боярина со вниманием и спросил:

— Все-то они под руку просятся. Непонятно только, как они себе разумеют — быть под рукой? Спроси-ка ты их об этом, Григорий Гаврилович.

И на следующей встрече запорожцам вопрос этот задали.