Испытание продолжалось, а Милославский поспешил на Верх к царю.

Царь, увидев перепуганное лицо боярина, засмеялся. У Ильи Даниловича от сердца отлегло, он промчался по комнате, изображая Альберта с копьями, и царь хохотал до слез, а потом стал грустным.

Посидел, глядя в окно, повздыхал и сказал Илье Даниловичу:

— Я тебя давеча спрашивал, ездил ли ты в Голландию…

— Ездил, государь!

— Вот и славно. Вдругорядь ехать привычней. Наберешь офицеров, да лучших! Смотри! Человек двадцать наберешь, чтоб было у кого учиться, чтоб многие из наших ихнее ратное дело знали.

— А с этим что делать, с фоном? Показал он, что худ добре в военном деле. Правда, кровь ловко остановил. Говорит, что обучен ремеслу цирюльника.

— Себе возьми, пригодится, — сказал царь равнодушно.

Когда Милославский вернулся в комнату, где в поте лица трудился Альберт, офицеры были бриты, стрижены, и усы у них торчали как пики.

— Мы бьем тебе, всемилостивому боярину, челом, — от имени всех обратился к Илье Даниловичу полковник Данила Краферт. — Мы просим оставить в приказе Альберта фон Ветхена — цирюльником с окладом прапорщика.

Илья Данилович двумя пальчиками потрогал пикообразный ус Краферта и, засмеявшись, махнул рукой:

— Шут с ним, пущай служит!

5

К боярину Борису Ивановичу Морозову государь приехал по-свойски, с одним Федором Ртищевым. Федор свой человек, лишнего слова не скажет и даже взглядом не обнаружит себя.

— Здоров ли? — спрашивал царь, ласково всматриваясь в лицо своего воспитателя. — Уж небось две недели у меня не был. Или, упаси господи и прости, может, я ненароком обидел тебя, отец мой?

У старика от царской заботы слезы на глаза навернулись. Кинулся к Алексею Михайловичу, обнял, к груди прижал. А потом слезы вытер, сел и глаза опустил тихо-тихо.

— Не гневайся, Алеша, на слова мои стариковские. Выслушай до конца, что бы ни сказал я, хоть и глупые будут мои речи.

— Отец мой! — воскликнул государь и, подперев рукой щеку, стал ждать, что ему скажет наитайнейший его боярин, учитель и свояк.

— Многого-то сказать мне и нечего, — покачал головою Борис Иванович. — Старикам, Алеша, надо честь знать. Старики — большие умники, да только никогда им не ведать того, что ведают молодые. Молодые живут, а старики вспоминают. Я, Алеша, от государевых твоих дел не отстраняюсь, чем могу, помогу. Но и мешать молодым нельзя. Ты мне сейчас иное скажешь: дескать, без Морозова невозможно, без его мудрости, без его прыти. Не говори мне этого, Алеша. Очень я тебя прошу, а если вопрос какой есть, то давай подумаем вместе, как в былое время.

Государь встал. Рослый, плечами широк, лицом светлый, радостный, и честная печаль, хлынувшая на чело, не одолела ни света его, ни радости. Прошелся по светлице. И в каждом движении была естественная, природная царственность. Встал, сложил руки на животе и, не поднимая на Морозова глаз, сказал:

— Война будет. — Веки у него задрожали, краска стыда разлилась по лицу, но пересилил себя. — Гожусь ли, отец мой, воителем быть?

— За свое постоять, за древний Смоленск, за православную веру… — начал было Морозов.

— Нет! — оборвал его царь. — Ты правду скажи. По мне ли это — доспехом греметь. Кто-то ведь должен правду царю говорить!

Глаза стали круглыми, лицо как у разъяренного кота.

— Ты — попробуй, и мы вместе с тобою себя проверим, вся Россия себя проверит. Столько раз биты! Под оплеухами стоять, не падая носом в землю, можем. А можем ли побеждать? — Морозов засмеялся вдруг.