Не желал Никон в обход идти, на оловянных лбах играючи. Патриаршее ли это дело — заискивать и хитрить? Да ведь и сам нижегородец!

Неронов прочитал патриаршую «память», почесываясь и позевывая: дело было после заутрени — устал и спать клонило.

— «…И тремя бы персты есте крестились», — перечитал вслух, и ему нестерпимо, до рези в мочевом пузыре, захотелось до ветру. — Аввакум! — сунул протопопу «память» и побежал через алтарный, самый короткий выход во двор.

Когда вернулся, Аввакум сидел на скамеечке левого клироса, сидел, как нашкодившее дитя, помаргивая, отводя глаза. При виде Неронова вскочил, «память», лежавшая на коленях, упала. Аввакум, не заметив этого, наступил на нее ногой, тотчас нагнулся, поднял, рукавом отирая с бумаги невидимый след ступни.

Взмолился:

— Прости, отец! В голове что-то все спуталось.

— Погоди прощение-то просить! — Неронов взял «память», перечитал про себя, потом еще раз вслух.

Подошел второй соборный поп Иван Данилов, слушал, выставив ухо.

— Да ведь такие-то дела вселенские соборы решают! Никак не меньше! — сказал Неронов и удивленными глазами воззрился на Данилова, на Аввакума, на отца дьякона. — Надо в Коломенское, за Павлом послать… Собраться надо. У меня нынче и соберемся. Тотчас вот и соберемся.

Дело было неслыханное: патриарх своей волей, ни слова не сказав, почему и зачем, переменял обряды. И какие обряды! На само крестное знамение посягнул! Не желаю, мол, чтоб все крестились, как издревле, желаю, чтоб крестились по-моему!

7

Аввакум вот уже год почти оставался без места. Помогал служить Неронову, замещал его во время отлучек. Жил он с семейством при Казанском соборе, в избушке церковного звонаря. Звонарь был весьма преклонных лет, и Аввакум и его частенько замещал на колокольне. Ничего — жили. К хоромам не больно-то успели привыкнуть в Юрьевце.

— Ты что это? Встрепанный какой-то! — удивилась Анастасия Марковна, когда Аввакум забежал домой переодеться после службы.

— Ой, голубушка! — Аввакум только головой покрутил. — Дела пошли! Такие дела-а-а.

— Да какие же?

— А такие, что Никон без году неделя в патриархах, но уже сдурел.

— Петрович! Перекрестись! Экое на патриарха возвел!

— Перекрестился бы, Марковна! Да не знаю как! — Сложил руку для крестного знамения, повертел перед лицом, добавил к двум пальцам большой. — Эко! Щепоть! Щепотью, Марковна, велено креститься!

— Господи! — уронила руки жена. — Щепотью. Да зачем же щепотью?

— А затем. Времена настают!

Марковна сложила пальцы в щепоть, отдернула руку от лица, спрятала за спину.

Вдруг горько и громко расплакался Пронька, ему шел пятый год. Испугался, дурачок! Испугался, на перепуганных родителей глядя. Агриппина, которой шел восьмой, принялась гладить братца по головке, но и у самой глазенки таращились. Старший, Иван, не переносивший ссор и всякого домашнего неустройства, пошел во двор и принес охапку дров. Грохнул, складывая у печи.

— Верно, Ваня! — сказал отец. — Пущай патриархи дурят, а нам жить надо. Нам правильно жить надо, как отцами-дедами учены. Давай-ка, Марковна, расшевели огонь. Пообедаем. После обеда к Неронову побегу. Там у него собираются…

Подхватил на руки Проню:

— Ты чего?

Проня виновато улыбался.