— Отчего — первый? В Смуту вернули же царство!

— То дело иное! Тогда всем народом поднялись! Каждый Троицу в уме держал, за Христа шел, за Россию и за себя, грешного.

— Так ведь и мне чужого не надо! Смоленск бы вернуть! Да еще на Украине православных людей от короля оборонить. За одно только православие их и бьют, и жгут! Не день, не два — пятый год!

Борис Иванович встал, приложился к иконе Спасителя.

— Алеша, перед святым Спасом скажу тебе. Мы своим умом жили, вам жить своим. Каков лучше? А нет его, лучшего. Есть горы, есть море. Что у моря впереди — неведомо. Обопритесь на нас, на матер берег, и ступайте себе! Помыслы твои, государь Алексей Михайлович, чисты, а что тебе Бог даст, то мы вместе с тобой изведаем.

Улыбнулся. Алексей Михайлович перевел дух, вытер пот со лба и тоже улыбнулся.

— А ты знаешь, Никон письмо сегодня прислал из Владимира. Соборы поехал древние поглядеть. Совсем они там брошенные, запущенные. Доброе письмо.

Сел к окну. Федор Ртищев подал ему письмо.

— Тут про всякое, а вот это место! — Прочитал: — «Воистину любовь не есть достояние лиц рассуждати, еже о богатстве и нищете, еже о благородии и злородии, еже о высокоумии и скудости, еже о расстоянии мест, качества и количества, ибо любовь… — Тут Алексей Михайлович поднял голос и повторил: — Ибо любовь воистину подобна есть солнечну просвещению, во все концы земли достизающу. Воистину, не погреша, изреку: любви начало и бытие и конец — Христово пришествие».

И такое восхищение было на открытом лице Алексея Михайловича, что у Бориса Ивановича кошки по сердцу заскребли — вот кому привязчивый государь с головой себя выдал, и быть этой любви, пока сама не выйдет.

И еще подумал ревниво старик: «Небось ради письма этого и приезжал. Один-то радоваться не умеет. Сам рад, и все должны улыбками растечься».

6

11 февраля 1653 года патриарху Никону положили на стол новое издание «Следованной псалтыри». Он вспыхнул, как от нечаянной и прекрасной радости, — это была первая книга, созданная его повелением, первое истинно патриаршее дело.

Но сердце в груди заметалось вдруг, под ложечкой тоска завозилась. Вспомнил сельских попов, которые теперь чередой шли к нему за благословением. Все они — оловянные пустые лбы, а коль пустые, то и не поймут новое слово, а поймут, так заупрямятся. Ведь упрямые все, как…

Никон попробовал представить будущего своего противника, упрямого, как… Слова опять не нашлось, а увидел самого себя. Прежнего, анзерского. И каменный, огромный, круглый лоб на море. Море о такие лбы расшибается вдрызг.

Нежно погладил книгу и на едином роздыхе намахал «память» всем этим каменным лбам, пусть делают то, что велят делать, ради их же спасения и блага: «…По преданию святых апостол и святых отец не подабает в церкви метания творити на колену, но в пояс бы вам творити поклоны, еще и тремя бы персты есте крестились».

Перечитал написанное и совсем растревожился. Позвал Арсена Грека, прочитал ему «память».

— Как?

— Мудро, верно, ясно.

Никон улыбнулся. Он и сам знал, что написал верно, ясно и, разумеется, мудро.

— «Псалтырь» и «память» сам отнеси в Казанский собор. Передай в руки протопопу Ивану Неронову.

И тотчас вышел, чтобы не объяснять своему главному книжнику, почему первым читателем избрал Неронова.

Да потому, что храбр был! Сельскому попику, хоть он и оловянный лоб, покажи палку — сразу и поумнеет.