Подхватил на руки Проню:

— Ты чего?

Проня виновато улыбался.

— Ох, мать! — сказал Аввакум, оглядывая детей. — Экие славные ребятки. А Ванюша какой большак. Ведь уж десять лет парню! Кого ты нам еще принесешь?

— Кого Бог пошлет. — Анастасия Марковна смотрела на мужа, на ребят и слышала, как тихая боль, крадучись, забирается ей в самое сердце.

Подумала про себя: «Господи, пусть все будет как есть. Лучшего нам не надо. Убереги от худшего».

8

«Память» Никона была прочитана вслух и лежала теперь посреди стола, и все смотрели на нее с испугом и удивлением.

От невеликой грамотки, вдруг явившейся на белый свет, зависело не только их собственное земное благополучие и вся вечная жизнь, но и всех русских людей. Согласиться с «памятью» — признать, что все прежние поколения отцов Богу молились не по правилу, а стало быть, усомниться в том, что они за подвиг жизни получили в награду Царство Небесное. Отринуть «память» — восстать против святейшего патриарха, который дан от Бога.

В горнице было тесно. Пришли к Неронову попы и дьяконы Казанского собора, приехал епископ коломенский Павел, пришел обретавшийся теперь в Москве, изгнанный костромичами протопоп Данила, был соловецкий монах Иона, привезший царю и патриарху иконы, были отставленные от дела справщики Иван Наседка, монах Савватий, мирянин Сила Григорьев — Никону терпения ненадолго хватило. Был и Аввакум, зачитавший «память» с рокотом в голосе и с огнем в сердце.

Все молчали. И Аввакум, у которого огонь зеленым полымем в сердце ходил, крикнул непривычно на высокой ноте:

— Ослепительная грамотка-то! Ослеп Никон от блеска патриаршего места. В этой писульке ни благочестия, ни ума — одна необъезженная гордыня и греческая напасть!

— Греческая! Греческая! — крикнул обрадованный верному слову Иван Наседка.

Все разом загалдели, раскраснелись. Один Павел сидел молча, глядя себе под ноги. И, услышав это архиерейское молчание, спорщики притихли да и совсем угомонились.

Понимая, что все ждут его слова, Павел побледнел. Велика была ноша, взвалить ее на себя, не рассмотрев все возможные последствия, он не мог, сама значимость его сана не позволяла ему всуе слова сказать. Сердцем, рассерженным умом и оскорбленным чувством он был с протопопами. И эта двойственность давила его, и он уже изнемогал под нею.

Молчание затянулось. И он сказал, заторапливая слова и столь же торопливо перебирая худыми пальцами четки:

— Не с бухты-барахты! Не с бухты-барахты! Ответ надо составить. Разумно, с выписками из святых книг, и — к царю! К царю!

Все с надеждой посмотрели на справщиков, но Иван Наседка замахал руками:

— Нам веры не будет! Метлой вымели!

— Пускай Данила костромской… Данила, значит, да Аввакум юрьевец-подольский, — все так же торопясь, сказал Павел. — Они — с мест! Не московское то будет умничанье, а — глас! С мест потому что.

— Напишем, — сказал Аввакум и за себя, и за Данилу.

Медленно поднялся Неронов.

— Без Господнего вразумления сие неразрешимо. Налагаю на себя недельный пост. Через неделю приходите!

9

Удалился не больно-то далече, в кремлевский Чудов монастырь. Келия наполовину была под землей. Окошко махонькое, чуть не на потолке. Свету — как писка от синички в лютый мороз.

В углу висела икона Спаса, у стены — голая лавка, у двери — бадья с водой. Затворяясь, сказал монаху:

— Что бы ни стряслось, не приходи ко мне. А приходи ровно через неделю, ибо не стану я вести счет дням, чтоб мирское на ум не лезло.