Люди этак не умели. Не считаясь со временем года, они затевали дела самые прехитрые, рассчитывая, что устраиваются на целый век, а то и на века.

Но они уж в том были молодцы, что одинаково умели радоваться и зиме, и весне, и лету, и осени. Теперь радовались августу.

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова с родною сестрицей княгиней Евдокией Прокопьевной Урусовой отправились в лес по грибы.

Две дюжины вооруженных рогатинами холопов окружали карету. Две сотни молодых женщин и девушек дожидались боярынь на лугу. Все были одеты празднично: в кокошниках, шитых жемчугом, в расшитых сарафанах, все с раскрашенными лукошками.

Боярыни вырядились в крестьянское. То была затея Федосьи.

— Ах! — шепнула она Евдокии. — Хорошо быть боярыней, да только уж ни леса тебе не видать, ни поля. И на само-то солнце, кажется, в одиночестве не поглядишь.

Вздохнула и вслед за сенными своими девушками пошла под зеленые своды бора.

— Матушка боярыня! — окликнули ее уже через мгновение. — Вон, под папоротником-то!

И чьи-то руки тотчас выломали папоротник, и перед сановными грибниками встал красавец боровик. Шляпа набекрень, грудь как у петуха.

— Матушка боярыня! Направо ступай! Тут новое грибное чудо: мамаша-толстуха, как индюшка, а вокруг шарики, побольше, поменьше.

— Матушка боярыня! Лисички! Эвон сколько!

— Сбежим? — шепнула Федосья своей сестрице. — Спасу нет от них.

И пошли они, пошли. За дерево, за другое, за кустом пригнулись, полянку перебежали, через канаву прыгнули.

— А ты лес знаешь? — спросила Евдокия Федосью.

— Где же мне его знать, когда самой и шагу ступить не дадут?

— А потеряемся?

— Столько народищу! Найдут! А не найдут, я с них шкуру спущу!

Евдокия надула щеки и фыркнула:

— Ты и впрямь — грозная боярыня!

— А не боярыня, что ли? — Федосья так глянула, так глянула…

Евдокия снова засмеялась, тихонько и как-то особенно.

— Ты знаешь, Федосьюшка, мне и впрямь до сих пор не верится, что мы вон кто теперь! Были-то кто? А теперь как скажут — Морозова, Урусова! Душа в пятки уходит. О нас ведь с тобой!

— Не робей, сестренка! Я тебе про это так скажу: в боярынях да в княгинях лучше!

— Лучше-то лучше, — согласилась Евдокия. И ахнула: — Грибок!

Наклонилась, сорвала. Показала.

— Беленький.

Тут и Федосья увидела гриб, да пребольшой. Так и кинулась к нему.

— Ух ты!

Сорвала и засмеялась.

— Видишь, боярыня с княгиней чему рады — грибам. Крестьянки-то кадушку за лето наносят, а то и две, и три.

Было слышно, как аукаются сенные девушки и служанки.

— Пошли-ка побыстрей! — Федосья свернула в частый мелкий березнячок.

Они очутились у неглубокого, веселого даже оврага. Перешли. И словно бы сон-трава закачала над ними своим колдовским венчиком.

Тишина. Солнце. Сосны смолой затекли.

Смотрят — куча муравьиная. Преогромная. С избу.

— Федосья! — Евдокия схватила сестру за руку.

— Вижу! — прошептала Федосья.

На пригорке, упершись в женщин белыми глазами, стоял волк.

Федосья пошла, и Евдокия, не в силах снять своей руки с руки сестрицы, засеменила след в след.

— Мы будто не видим его! — шепнула Федосья.