Его мать, которая, стоя в дверях, расслышала последние слова Гая, не упустила случая любовно попенять Гаю насчет неуважения к покойнику. Однако, видя, сколь незначительное впечатление произвело ее замечание на сына, она стала просить хотя бы уважать ее чувства, если уж у него недостает собственных. Стелла, желая избежать нудных разговоров, потихоньку смылась из библиотеки и поднялась наверх, где увидела, как тетка Гарриет, уже вполне спокойная, собирает всякие флакончики, обмылки, губки-мочалки и даже недожатые тюбики зубной пасты из ванной покойного брата. Стеллу прямо передернуло.

— Мне кажется, Гаю понравится этот одеколон, — обернулась Гарриет к Стелле. — Он очень недурно пахнет. А вот только-только начатый кусок туалетного мыла…

— Послушайте меня, тетя, ни в коем случае не предлагайте этого всего Гаю, — сказала Стелла. — Он немного брезглив…

— Самое предосудительное, самое греховное качество в людях — это расточительство! — провозгласила Гарриет, унося свою добычу к себе в ванную.

До полудня мисс Гарриет успела также похлопотать касательно «траурного» меню. Она заказала на ленч холодную телятину и рисовый пудинг, несмотря на робкое предложение кухарки миссис Бичер приготовить что-нибудь более аппетитное. Нет, тетка Гарриет считала, что в такой драматический день еда не может быть вкусной, поскольку сама процедура приема пищи должна вызывать у человека дополнительное чувство скорби. Далее Гарриет настаивала, чтобы комната хозяина была бы тщательно убрана. И ей удалось добиться, что еще до выноса оттуда тела Роза и Мэри собрали вещи Грегори в одно место и вымели пол. Служанки страшно боялись покойника и рыдали на все лады, но устоять перед напором Гарриет не смогли.

Миссис Мэтьюс ходила по дому, говоря в пространство, что весь остаток дня они все должны провести в глубоком трауре и размышлениях о бренности человеческой жизни; в пространство, поскольку ни Гая, ни Стеллы, ни других возможных слушателей она нигде не нашла. Наконец, не находя себе места, она велела шоферу отвезти ее в город за покупками. Ей надо было приобрести траурные вещи.

Когда об этом узнала мисс Гарриет Мэтьюс, занимавшаяся пересортировкой костюмов покойного Грегори (очевидно, с целью продажи), она просто затряслась. Ехать в Лондон затем, чтобы в такой день транжирить деньги на одежду — это она расценила просто как страшное бессердечие! Она не ожидала этого от своей невестки!

— И после этого она еще рассуждает о высоких материях! И кроме того, как она могла взять машину, не сказав ни слова мне?! Не только не спросив моего согласия, но даже не поставив в известность!

Последний аспект проблемы, кажется, волновал Гарриет больше всего. Гарриет бормотала себе под нос нехорошие слова в адрес миссис Мэтьюс и ко времени ленча набормоталась настолько, что распалила себя до невозможности. Она даже в горячности заявила своим племянникам, Стелле и Гаю, что не успокоится до тех пор, пока не услышит оглашенное завещание Грегори, которое все и всех расставит по своим местам…

Один-единственный взгляд на рисовый пудинг, поданный к ленчу, заставил Стеллу спешно выбраться из-за стола. Она извинилась, на ходу сочинив, что глубокая печаль не позволяет ей проглотить ни кусочка, и вышла из дому. Не долго думая, она направилась к Филдингу.

Доктор Филдинг как раз вернулся домой, и собирался приняться за ленч. Он изучал что-то в своей записной книжке, когда пожаловала Стелла, но, завидев ее, отшвырнул блокнот и вскочил на ноги.

— О Стелла, милая!

— Я пришла к тебе на ленч! — заявила девушка. — У нас подали только отвратительную холодную телятину и рис, я просто не смогла этого вынести.