|
Никто не засмеялся, и мы приступили ко второй попытке. Стрелы наши вонзались в кору дуба совсем рядом с красным кружком, но ни одна из них не угодила так точно, как твоя. Были мы еще мальчишками и чувства свои скрывать не научились. Мы стояли нахмурившись, и наверняка каждый в душе желал тебе при втором выстреле позорно промахнуться — тогда мы могли бы посмеяться над твоей неловкостью и считать первое попадание просто случайностью. Наконец настал твой черед. Теперь ты натягивал тетиву очень старательно, и мы были убеждены, что ты трусишь, но ты вдруг поднял лук и пустил стрелу в небо. Она мгновенно исчезла из наших глаз, а воздух в тот день, как бывает раннею весной, был не вполне прозрачен, в нем дрожало легкое марево, и мы не заметили, когда и куда упала твоя стрела.
— В дубовую рощу, — сказал Смейся-Плачь ничуть не сонным голосом. — Думал меня провести, притворившись спящим? Так я же давно знаю, что нюх-то у тебя на диво чуткий. Смейся-Плачь, не подымая век, повернулся на спину и, лежа все еще с зажмуренными глазами, прикрыл их обеими ладонями, прикрывая кстати и лицо. — Брось, под листвою смоквы солнце не может тебе мешать. — А почему надо закрывать лицо только от солнца? Можно так же поступать, если не хочешь видеть тень. (После паузы.) Так что моя стрела упала в лесу. А ты спросил: Ты хотел попасть в солнце? Тогда один твой родич крикнул: Святотатец! — А ты ответил: Ошибаешься, Линос. Я хотел послать стрелу в дар Аполлону, пополнить его колчан, из которого он вынимает летучие стрелы, чтобы убивать ими на долгие месяцы белую зиму с ледяным дыханием. И ты ушел. — Я не слышал вашего смеха. — Потому что никто из нас не смеялся. Потом я искал тебя. — Знаю. Помню. — Говорить дальше? — Ты нашел меня под вон тою смоковницей, я плакал. — Я и тогда не засмеялся. Я стал рядышком на колени, краем хитона утер твои слезы и поцеловал тебя в губы. — Помню. — Мы были подростками, но мы понимали, что такое уважение. Признай, что мы хоть на минуту умели быть искренними. — Признаю. Только не подтверждай этого повторением того поцелуя. Да я теперь и не плачу. — Благодарю тебя. — Поблагодари лучше свой огорченный вид. Одиссей после паузы: — Скажи, догадываешься ли ты, в какую сторону и к какой цели поплыл мой сын с товарищами? — Только догадываюсь. — Куда глаза глядят и без определенной цели? — Можно сказать и так. — То же самое ответила мне Евриклея. — Твоя ключница — женщина умная. — Она сообщила мне еще многое другое, достойное размышления. — Ты непременно должен со мной поделиться? — И хотел бы и не хотел бы. — Надо выбрать что-то одно. — Я уже выбрал. По крайней мере пока. — Едучи куда глаза глядят, можно куда-то приехать, и даже не имея цели, можно порой ее достигнуть.
<sup>(Когда после паузы Одиссей начинает говорить, Смейся-Плачь убирает ладони с лица и открывает глаза. Они у него очень грустные, но глядят внимательно.)</sup> — А знаешь, Смейся-Плачь, я иногда завидую сыну. — Только иногда? — Минуты печальной зависти бывают у меня часто, и все они схожи. — Обороняйся! — Я так часто в жизни оборонялся! — Нападая. — Пусть так. Но не всегда. — Твои побеги тоже были своего рода нападениями. — Я стремился на Итаку. |
